Никогда не чувствовала себя такой беззащитной, как посреди этой черной пустоты, где я вонзаю лопату в землю, не зная, что под моими ногами. Можно было взять кого-нибудь с собой. Но кого? Кому я могу довериться? А мне кто-то доверяет? Финна я предала. Расти мне не верит. Уайатт пропал. Мэгги я подвергать риску не хочу.

Нет, сейчас лучше быть одной.

Забавно, как иногда силишься что-то вспомнить, а оно всплывает в памяти само, стоит только отпустить мысли.

Длинное название книги. Имя, в котором чересчур много согласных. Четырехзначный пин-код. Сорт деликатесного голландского сыра, который пробовала однажды и не прочь снова ощутить его вкус.

Доска забора, которая выглядит как-то не так.

Уайатт всегда говорил, что чинить заборы для него – все равно что молиться. Поэтому я не придала значения испуганному выражению его лица, когда подъехала к этому самому месту несколько дней назад. Не обратила внимания на то, как неохотно он согласился уйти отсюда и показать, где нашел Энджел. Не заметила отсутствия инструментов. Даже странная подпорка у забора не вызвала у меня вопросов.

Я боялась, что он сбежал, и главным было – найти его.

Старый забор тянется вдоль дороги, как бесконечные рельсы. Уайатт стоял именно возле этого столба. Щурясь от последних оранжевых всполохов солнца, я тщательно оглядела весь забор, когда подъезжала.

Только к этому столбу прибита лишняя дощечка.

Только он имеет форму креста.

Тишину нарушают два звука.

Пронзительный скрежет железа, взрезающего землю.

Мое тяжелое дыхание.

Яма еще слишком мелкая. Не знаю, насколько далеко копать и с какой стороны забора. Если здесь что-то зарыто, то давно. Земля не захочет отдавать то, что считает своим.

Снова втыкаю лопату в землю; грудь сводит от напряжения.

Наваливаюсь на черенок, из кармана высыпаются несколько монеток с кухни Уайатта и, блеснув, улетают в темноту. Зачем я их подобрала? Наверное, на удачу. Бросать потом по одной в фонтаны и загадывать, чтобы все наладилось.

На ладони лопается волдырь. На землю падает капля крови. За ней – капля пота. Если это место преступления, то я оставляю за собой следы.

Спустя двадцать минут лопата натыкается на что-то.

Камень? Кость?

Ничего удивительного. И возможно, даже особенного, но ногу прошивает боль, и я снова вижу больничную палату и девочку, у которой вся жизнь впереди. Ампутация.

Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, и смотрю на звезду, которая решила не оставлять меня в полном одиночестве.

Как много я хочу знать?

Падаю на колени и погружаю ладони в яму.

Сзади щелкает затвор.

Оборачиваюсь и понимаю, что означает седмижды семьдесят.

У меня две большие тайны.

Первая – глаз.

Вторая – Одетта.

Если меня спрашивают, почему левый глаз иногда косит, я говорю, что просто научилась так делать, как некоторые выгибают локти в другую сторону. Потом повторяю «трюк», зрители смеются и забывают этот эпизод, а отец и дальше меня не находит.

Маскировка сохраняется.

Если кто-то любопытствует, что́ я думаю о деле Одетты Такер, я делаю вид, будто телевизионные расследования меня не занимают. Говорю, мол, впервые про нее слышу, хотя Одетта снится мне все время.

Я каждый раз вижу ее на озере с Труманелл. У обеих длинные безупречные ноги, как у кинозвезд. Девушки бросают в воду зеленые «эм-энд-эмс», а потом ныряют и достают их со дна. Это непросто, потому что озеро ярко-зеленое не только сверху, где вода искрится, но и на всю глубину. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Одетта и Труманелл наконец выныривают, хватая ртом воздух. И я тоже хватаю ртом воздух, когда просыпаюсь.

Если кто-нибудь это слышит, я вру, что у меня легкая форма апноэ.

Я ни с кем не обсуждаю Одетту, потому что это сочтут странным. Скажут, я зациклилась на женщине, которая появилась в моей жизни всего на несколько дней. Обзовут это как-нибудь, например реакцией на травму, и всучат мне таблетки от ночных кошмаров. Спросят, не кажется ли мне, что зеленые «эм-энд-эмс» символизируют мой отсутствующий глаз.

По-моему, незнакомцы обладают огромной силой. Они могут изменить твою жизнь за двадцать секунд. Ограбить под дулом пистолета, и ты уже никогда не будешь чувствовать себя в безопасности. На вечеринке невзначай бросить, что ты красивая, хотя раньше никто этого не говорил, и ты не покончишь с собой в этот день. И может, ни в какой другой. Это такая же удача, как поймать бриллиант, выброшенный кем-то из окна машины.

Одетта – такая незнакомка. Она подарила мне глаз и листок бумаги.

Благодаря ей я еще существую и именно поэтому должна выяснить, почему ее больше нет.

Пузатый волонтер в оранжевом жилете жестом направляет меня на газон. Я приехала на полчаса раньше, и парковка уже забита, автомобили залезают на траву.

Выпрыгиваю из арендованной машины и, проходя мимо волонтера, одариваю его улыбкой во весь рот. Оклахомских девочек воспитывают так, чтобы и улыбались, как на конкурсе красоты, и ножом в живот могли пырнуть, если что.

Волонтер небось думает, что я из тех юных блогерш с телефоном, которые слетаются как мухи на мертвечину.

А я думаю, что он может быть убийцей. Как и любой в этом жутком городишке-парнике.

Сегодня на кладбище, наверное, впервые больше живых, чем мертвых. Как минимум пятьсот зрителей. Шесть новостных каналов. Люблю людные места: можно скользнуть в гущу толпы и затеряться. И одновременно ненавижу их: ведь любой другой может сделать то же самое. Все копы преют здесь в парадной форме с той же целью – вычислить убийцу Одетты, хотя у них было пять лет, чтобы найти ее, и пятнадцать – чтобы обнаружить могилу Труманелл.

Поправляю солнцезащитные очки и широко улыбаюсь, на этот раз – девочке, наряженной, как Бэтгерл, в память об Одетте.

Ей бы понравилась малышка в криво надетой маске, но не само это сборище и не тот факт, что ее имя – шестой, а Труманелл – восьмой хештег по популярности в «Твиттере». И совершенно не понравилась бы церемония открытия памятника, равносильная признанию ее погибшей, хотя никакого материального подтверждения этому так и не нашли.

Устраиваюсь под деревом рядом с пожилой дамой в розовом спортивном костюме и бриллиантовых сережках. Она явно в курсе всего и сейчас объясняет своему коренастому спутнику, что церемония задерживается, поскольку голуби, которых планировалось выпустить в небо, упрямятся. Их покрасили в черный цвет, чтобы они походили на летучих мышей, но дама считает этот поступок расистским.

Еще она заявляет, что пастора Первой баптистской церкви попросили заполнить время и Господи помилуй, если он разойдется.

Так что я не удивляюсь, когда на сцену поднимается дядя Одетты в простом черном костюме. Выглядит он гораздо старше, чем на шаблонном фото из новостей и старой документалки, которую я смотрела семь раз. А вот голос не старческий. Даже несмотря на визг микрофона, пастор поймал нужный ритм, и все слушатели склонили головы.

Господь избрал двух прекрасных девушек вечными ангелами-хранителями нашего города. Так он это преподносит. Я не согласна. Я все время ощущаю присутствие Одетты, и она в ярости. Ее крылья горят.

Как обычно во время проповедей, мысли начинают блуждать. Я знаю немало нормальных баптистских пасторов с прогрессивными взглядами, но хватает и тех, кто будто сошел со страниц «Рассказа служанки»[133]. Послушать их, так женщина должна ублажать мужа семь раз в неделю и считать, что Иисус был белее снега. Точно не знаю, но, похоже, дядя Одетты как раз такой.