– Да, – прошептала она. – Он это сделал.

– Ага! – воскликнул Грэм и облегченно выдохнул.

Сигара судьи Айртона давно уже потухла. Он взял ее с края пепельницы на шахматном столике и снова раскурил.

Джейн Теннант издала жалобный крик, почти стон. На ее лице читалось откровенное недоверие. Она непрерывно, с жаром, мотала головой, однако не произносила ни слова.

Доктор Фелл тоже молчал.

Фред Барлоу хлопнул себя по коленям, словно приняв какое-то решение, и поднялся с подлокотника дивана. Он подошел к Джейн. Обхватил ладонями ее лицо, холодное, словно мрамор, и поцеловал ее.

– Не волнуйся, – произнес он, явно стараясь ее подбодрить. – Я разобью их обвинение. Прежде всего, они неправильно определили время. Однако… однако косвенные улики…

Он потер лоб рукой, словно в отчаянии. Бросил взгляд на судью Айртона, однако лицо судьи было непроницаемо, как камень.

– Ладно, инспектор, – подытожил он, пожимая плечами. – Я сам с вами пойду.

Вечером следующего дня после ареста Фредерика Барлоу, во вторник, 1 мая, судья Айртон сидел в гостиной своего летнего домика и играл в шахматы с доктором Гидеоном Феллом.

Рядом с их столом работал электрический камин, потому что этим вечером бушевал шторм. Морской ветер бил во французские окна, налетая порывами, и громыхал рамами; волны накатывали на пляж, как накатывает вражеская армия; в ночном воздухе разлетались хлопья белой пены и колючие брызги.

Но электрический камин приятно согревал. Лампы уютно светили. Шахматные фигуры, черные и белые, поблескивали в смятом строю на доске. Ни судья, ни доктор Фелл не разговаривали. Оба изучали положение на доске.

Доктор Фелл прокашлялся.

– Сэр, – спросил он, не поднимая глаз, – вы приятно провели день?

– А?

– Я спросил: вы приятно провели день?

– Не особенно, – отозвался судья, наконец-то делая свой ход.

– Я подозреваю, – сказал доктор Фелл, делая ответный ход, – что сегодняшний день не мог быть особенно приятным и для вашей дочери. Она обожает Фредерика Барлоу. И все же в интересах правосудия ее заставят занять место свидетеля в суде и отправить его на смерть. С другой стороны, остается еще философский момент. Как вы сами говорили, наименее ценное в мире – человеческие взаимоотношения.

Они снова погрузились в молчание, изучая шахматную доску.

– Затем, есть еще и сам молодой Барлоу, – не отступал доктор Фелл. – Достойный молодой человек, по большому счету. Его ждало славное будущее. Теперь уже нет. Даже если он сумеет снять с себя эти обвинения (что лично мне представляется маловероятным), его ждет крах. Он оставался рядом с вами в трудные времена. Вы бы тоже должны испытывать к нему дружеские чувства. Однако, как вы говорите, наименее ценное в мире – человеческие взаимоотношения.

Судья Айртон хмуро глядел на доску, обдумывая свое положение. Следующий ход он сделал с большей осторожностью.

– Заодно, – продолжал доктор Фелл, двигая фигуру в ответ, – это разобьет сердце девушке по имени Джейн Теннант. Может быть, вы обратили внимание на ее лицо, когда его вчера уводили? Впрочем, вы же почти не знаете ее. Да и в любом случае, как вы говорите, наименее ценное в мире…

Судья Айртон бросил на него короткий взгляд из-за больших очков, прежде чем снова сосредоточить внимание на доске.

– Да что за партию вы разыгрываете? – с негодованием заговорил он, недовольный тем положением, какое там наблюдал.

– А это мое собственное маленькое изобретение, – пояснил доктор Фелл.

– В самом деле?

– Да. Вы могли бы назвать это гамбитом «Кошки-мышки». Суть его в том, чтобы позволить противнику поверить, что он в полной безопасности, выигрывает без труда, после чего загнать его в угол.

– Вы думаете, что можете выиграть при таком раскладе?

– Я могу попытаться. Что вы думаете о деле Грэма против Барлоу?

Судья хмуро сдвинул брови.

– Крепкое дело, – признал он, не сводя глаз с шахматной доски. – Не идеальное. Однако вполне удовлетворительное.

Он сделал ход.

– Да, в самом деле, – согласился доктор Фелл, ударяя кулаком по подлокотнику кресла со сдерживаемым, но неподдельным воодушевлением. – Именно то слово. Завершенное, собранное, торчащих концов мало, если есть вообще. Удовлетворительное! Такие дела встречаются чаще всего. Объяснение, охватывающее все или большинство фактов. Объяснение весьма убедительное. Какая жалость, что объяснение не правдивое!

Подавшись вперед, чтобы сделать ход, доктор Фелл поднял глаза и прибавил:

– Потому что, конечно, мы-то с вами знаем, что на самом деле Морелла застрелили вы.

Ветер за окнами несся по песку, замаскированный брызгами. От далекого грохота волн, кажется, даже чучело лосиной головы вибрировало на стене. Судья Айртон протянул руку к электрическому камину, он по-прежнему не поднимал взгляда, однако губы его сжались.

– Ваш ход, – заметил он.

– Вы ничего не хотите сказать?

– Только то, что вам придется это доказать.

– Именно! – согласился доктор Фелл с некоторой воинственностью и с тем же заметным воодушевлением. – И я не могу это доказать! В том-то и заключается странная красота этого дела. Правда слишком уж невероятна. Никто мне не поверит. Если у вас имелись какие-нибудь сомнения в собственной безопасности, по меньшей мере в этом мире, выбросьте их из головы. Ваш древнеримский стоицизм вознагражден. Вы совершили убийство. Вы позволите отправить за него на виселицу вашего друга. Вас обвинить невозможно. Мои поздравления.

Тонкие губы сжались еще плотнее.

– Ваш ход, – терпеливо повторил судья. Но, когда его противник сделал ход, он прибавил: – И что же приводит вас к убеждению, что это я убил мистера Морелла?

– Дорогой мой сэр, я уверился в этом, как только услышал о револьвере, который вы украли у сэра Чарльза Хоули.

– Вот как.

– Да. Но и с этой стороны вы тоже защищены. Защищены словом именитого человека, который не осмелится выдать вас и против слова которого мое слово будет вот чем. – Он щелкнул пальцами. – Вас защищает и дочь, которая вас любит. Которая видела, как вы совершили убийство. Однако она вынуждена утверждать, что это был Барлоу, поскольку в ином случае ей придется признать, что это были вы. Примите мои поздравления еще раз. Вы хорошо спали этой ночью?

– Господи… будьте вы прокляты! – произнес Гораций Айртон в два приема и грохнул кулаком по столу так, что попадали шахматные фигуры.

Доктор Фелл принялся невозмутимо расставлять опрокинувшихся шахматных воинов на свои клетки.

– Будьте так добры, – произнес судья после паузы, – расскажите мне, что вам известно или, как вам кажется, известно.

– А вам интересно?

– Я жду.

Доктор Фелл откинулся на спинку кресла и немного посидел, как будто прислушиваясь к шторму.

– Жил-был человек, – начал он, – ставший сильным мира сего, который уверовал в неуязвимость собственного положения. Его грех (можно так сказать?) был не в том, что он судил сурово или беспощадно. Его грех был в том, что он начал считать себя непогрешимым, неспособным совершить ошибку, судя других людей.

Однако он был способен, и он ее совершил.

Этот человек, чтобы защитить свою дочь, решился на убийство. Но он был юристом. Он за свою жизнь повидал больше убийств, чем линий у него на ладони. Он видел убийства умные, убийства глупые, убийства трусливые, убийства храбрые. И он знал, что не бывает такого явления, как убийство идеальное.

Он знал, что убийца терпит поражение не из-за несовершенства своего плана или хитроумия полиции. Убийца терпит поражение из-за неудачного стечения обстоятельств, из-за дюжины мелких непредусмотренных случайностей, сопровождающих каждый шаг на его пути. Кто-нибудь выглянет из окна в неподходящий момент. Кто-нибудь заметит золотой зуб или вспомнит звучавшую песенку. И потому этот человек знал, что наилучшее преступление самое простое: оно оставляет минимум возможностей как для случайности, так и для полиции.