Игнорируя его едва сопротивляющиеся руки и неразборчивые стоны, Гейл седлает Маркуса и стягивает блузку, оголяя красное рождественское бра. Маркус отворачивается, но она берет его за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза.

– Я думала, ты этого хотел. Иначе зачем ты просил прислать фото в красном кружевном белье?

Уставившись на свои колени, я пытаюсь унять чувство, что меня предали. Не пойму, что именно меня удивило, ведь Гейл уже сказала, что он знает про белье. Но я все равно не могу принять его поведение. Сердце мое становится ледяным, и, снова глядя на экран, я пытаюсь представить, что смотрю порно с людьми, которых не знаю. Так будет легче. Или нет. Не совсем. Есть нечто жуткое в том, чтобы наблюдать, что мужчина, которого я люблю или любила, делает с другой женщиной, которая была моей лучшей подругой. Хотя, если быть честной, в случае Маркуса он едва ли принимает в этом активное участие. Оно и к лучшему, не придется потом бороться с воспоминаниями о том, как он лапает Гейл.

Гейл с силой заложила руки Маркуса ему за голову. И он не сопротивляется даже тогда, когда она начинает целовать его в живот. Достав телефон из кармана джинс, она, надув губки, делает селфи. Типичная Гейл! Когда она слезает с Маркуса, он уже лежит без сознания. Гейл, едва ли замечая его состояние, вытягивается на постели возле него и, перекинув одну ногу через его пах, снимает их вместе. Она двигает тело Маркуса как ей вздумается, словно он кукла, лежащая в забавных позах, а я вспоминаю, когда мы с ним в последний раз вот так лежали рядом.

Почти шесть недель назад мы с Маркусом занимались любовью. Может, поэтому он и скачал приложения для свиданий и фотографировал части тел незнакомых женщин? Это я виновата? И стоит этому вопросу прокрутиться в моей голове, как я тут же на него отвечаю – нет. Только лжецы ответственны за свои действия и их последствия. И никто другой. Я подозреваю, что Маркус перетрахал кучу женщин. И от этого меня тошнит, как тошнило Эбби, когда она узнала, что Джош спит с ее сестрой.

– Я выложу их в соцсети. Если ты не против, детка, – хихикает Гейл, водя пальцем по экрану. А потом: «Детка… ДЕТКА!» Она вдруг повышает голос и опускает взгляд на Маркуса. Что бы там ни было, она напугана. Гейл выглядит так, словно перед ней покойник.

– Что там? – рявкаю я, забыв, что она меня не слышит.

Скатившись с постели, она падает на колени и, в ужасе открыв рот, смотрит на Маркуса.

– Маркус. Маркус. Очнись. Ты меня слышишь? – Гейл трясет его, поднимает его безжизненную руку и та безвольно падает. Она переводит взгляд широко раскрытых перепуганных глаз на камеру, и у нее отвисает челюсть.

– Это не смешно, – истерично всхлипывает она, поморщившись.

Я дотрагиваюсь до ее изображения на экране.

– Проверь, дышит ли он! – приказываю я, но моя фраза лишь колышет воздух.

Гейл снова поворачивается к Маркусу и сердито тычет кулаком ему в бок. Он не реагирует, и она с силой бьет его по щекам, дважды, но он все так и лежит. Обхватив голову руками, не понимая, что делать дальше, она наконец догадывается проверить его дыхание и прикладывает ухо к его груди. Она замирает, кажется, на целую вечность, и я в ужасе замираю вместе с ней. Подняв голову, она отрицательно мотает головой, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Гейл сворачивается калачиком на другой стороне кровати, подальше от Маркуса, и обхватывает голову ладонями. А я, затаив дыхание, увеличиваю изображение лица своего мужа.

Маркус, обычно такой здоровый на вид, с сияющей кожей, теперь цвета пепла и с мраморной синей веной на лбу. Его глаза, цвета океана, теперь черные, как булавочные головки. И я понимаю, что мой муж во второй раз, кажется, наконец умер.

Я приехала час назад, предварительно убедившсь, что замела следы: запарковала пикап Джима в полутора километрах от лодки и дошла до нее пешком. За этот час эмоциональное состояние Гейл совершенно расшаталось. Я так и думала. Ее настроение словно ходило кругами, от ярости до плаксивости, от истерического смеха до жалости к себе. Она отчаянно надеется, что я ее спасу, и я это сделаю, но пусть она сначала помучается. Время пожинать камни.

– Как ты можешь оставаться такой спокойной? – клокочет Гейл, опрокидывая очередную порцию виски.

– Кто-то из нас должен, – коротко отрезаю я, наливая себе стаканчик Macallan.

– Боже. – Гейл вскакивает на ноги; ее руки и ноги шатаются так же, как ее нервы. По бледным щекам текут струйки туши. – Я проснусь, и окажется, что все это просто кошмарный сон.

Я знаю, что кошмарный сон еще впереди, но стоит ли ей об этом говорить? Лучше присмотреть за ней. Она хватает с дивана одну из подушечек с мопсом и крепко ее обнимает, словно мопс может ее утешить. Нет, не может. Особенно когда тело моего мужа лежит прямо тут, за дверью. Распростертое на кровати в позе, в которой лежат на столе в морге.

– Линда, я не знаю, что делать. Я не могу загреметь за это в тюрьму. Я не виновата.

Как же хочется напомнить этой сучке, что она, не моргнув глазом, готова была засадить меня за решетку и наложить свои загребущие лапы на Джима, но… для нее все тоже обернулось несладко. Когда она наконец поумнеет?

– Ты сказала кое-что интересное в тот день, когда Маркус пришел на нашу с Джимом свадьбу. Помнишь?

Она мотает головой так, словно у нее нет времени вспоминать такие мелочи.

– Ты сказала, что лучше бы Маркус оставался мертвым.

Гейл явно удивлена.

– Твою мать, ты решила меня добить? Я не то имела в виду.

– Знаю. Но полиция подумает иначе, когда узнает, что Маркус умер у тебя на лодке.

– Полиция? – Ошарашенная, Гейл плюхается на диван. – Кто говорил про полицию? – Она прикрывает лицо руками так, будто это ей поможет. Бедняжка Гейл.

– Мы не можем долго откладывать звонок в полицию, – твердо заявляю я.

– Черт, Линда. – Глаза Гейл наполняются ужасом.

Я ободряюще кладу руку ей на плечо.

– К тому же они найдут сообщения.

Она смотрит мне в лицо так внимательно, словно пытается прочитать мои мысли, а значит, мне надо держать себя в руках, иначе она заподозрит, что мои намерения не совсем правдивы. Я не собираюсь расплачиваться за то, что случилось. У меня две дочери. Жизнь впереди. А у Гейл ничего.

– Какие сообщения? – морщится она.

– Те, что ты отправляла мне и писала, что хочешь убить Маркуса.

– Ты их сохранила? – не веря своим ушам, огрызается она.

– Конечно нет, – лгу я. – Я их удалила, как мы и условились, но полиция их все равно найдет. Ничто не исчезает бесследно, правда же? – робко добавляю я, решив, что эта фраза вполне подошла бы моему мужу. – Они наверняка передадут расследование убийства полиции города.

– Убийства? – У нее падает челюсть. – Но это несчастный случай!

– Мы с тобой это знаем, но они нам не поверят, когда выяснят, что ты его накачала.

Гейл таращится на меня.

– Ты говорила, они безобидные. Если кто и виноват, так это ты. – Она уже не в силах сдержать гнев.

А я все думала, сколько времени пройдет, прежде чем она свалит всю вину на меня. Меньше, чем я надеялась. Мне хочется запрокинуть голову и сардонически расхохотаться, но, естественно, я не буду этого делать.

– Обычно они безвредные. Я принимаю их много месяцев, и никогда никаких побочек. Наверное, у него на них аллергия, мы не могли этого предусмотреть.

– А надо было! И мы не должны были давать их ему. Если бы ты меня не заставила, ничего бы из этого не случилось.

Вот тварь! Но я лучше помолчу. Сейчас не время ссориться.

– Уже не важно. Что сделано, то сделано. Важнее быстро что-нибудь придумать.

Но вместо того чтобы соображать, Гейл делает нечто противоположное – разражается истерическим плачем.

– Ты уверена, что он умер? – Она жалко всхлипывает и говорит голосом, призванным вызвать во мне жалость.

Я скрещиваю руки и поджимаю губы.

– Конечно, твою мать, он умер.