– Твоя мать никому не позволяла припирать себя к стенке, – замечает Мэри. – Ты такая же.

Она удивляет меня. Я вижу в людях столько разного, но порой не умею разглядеть главного. Мэри возвращается к себе, подбирая на ходу мой мусор.

Твои враги станут друзьями, а друзья – врагами. Держи и тех и других при себе.

А эту мудрость всегда изрекала моя мать.

На ужин я доедаю холодную картошку фри из рюкзака вместе с шестью крекерами «Ритц» и сомнительным сыром из холодильника.

Потягивая воду со льдом, я вбиваю в поисковой строке: «План короля Альфреда». Совсем не то, чего я ожидала, – оказывается, это роман шестьдесят седьмого года о сверхсекретном плане ЦРУ по заключению чернокожих в концентрационные лагеря. Обласканный критиками автор, рано освоивший вирусный маркетинг, вызвал истерику, обклеив нью-йоркское метро листовками с цитатами из романа, забыв упомянуть однако, что все это выдумка, авторский вымысел.

О романе почти забыли, но «План короля Альфреда» по-прежнему вплетен в жизнь черной Америки, пророчествуя и наводя ужас.

Поскольку в нем есть и Эдгар Гувер, и Мартин Лютер Кинг, и Малькольм Икс, и ФБР.

А теперь есть Бубба Ганз. По сравнению с этим его нападки на Илона Маска и теории про сомов-геев кажутся безобидными, но так же глубоко цепляют на крючок.

Не знаю, легче ли мне оттого, что теории заговора – не изобретение ужасного двадцать первого века, что они полыхали – буквально – с тех пор, как в шестьдесят четвертом году нашей эры Нерона обвинили в поджоге Рима.

Играл ли Нерон на скрипке, пока его город обращался в пепел, сгорая дотла?

Доказательств нет, но история сохранила это обвинение, потому что в нем был резон. Запал. Потому что Нерон перекраивал город по своему разумению и попутно казнил сотни христиан, обвинив их в поджоге.

Властолюбивый диктатор плюс паранойя плюс время. Мог ли он своей рукой запалить тот факел? Откуда мне знать. Версия не выглядит невозможной. И только это имеет значение.

Я достаю телефон.

Бридж дописала свой пузырь.

Я не успеваю переварить сообщение Бридж, как телефон начинает звонить в руке. Номер неизвестный.

– Он хочет, чтобы ты вернулась. – Женщина. Сильно взволнована. – Шум стоит выше крыши.

– Жуа?

– Первый эфир завтра в три. Тебе нужно быть в студии к двум тридцати пяти.

– Ни за что. Откуда у тебя номер моего сотового?

– Кто-то из твоих соседей обменял его на автограф Буббы у себя на животе.

Только не Мэри. Кто?

– Я знала, что ты заартачишься, – весело продолжает она, – но только вообрази, как он разозлился, что ты не вышла поучаствовать в его сегодняшнем мероприятии, а теперь умножь на три. Если ты не придешь на эфир, он зажарит тебя, как поросенка. А выглядеть это будет так, будто ты боишься, будто тебе есть что скрывать о твоих экстрасенсорных способностях и о Лиззи Соломон. Ты будешь смотреться неважно. Полиция будет смотреться неважно. А так ты немного приведешь его в чувство. Продолжай развлекать народ популярной наукой. Метни еще несколько дротиков ему в живот. Отвлекай его, отвлекай.

– А что, такое запугивание срабатывает?

– Обычно да. – Молчание. – Другая хорошая новость, что шоу будет идти в записи. Это должно успокоить горячие головы. Ну, ты понимаешь, напряжение прямого эфира.

– Отстань. Что хорошего в этой новости? Вы просто вырежете все, что ему не понравится.

На другом конце краткое молчание.

– У Буббы Ганза есть что тебе предложить взамен. Он скажет всем, чтобы убирались подальше от твоего дома.

– Это не остановит идиота, который воткнул в угол лужайки плакат «Вив соплив контрацептив». Соседка вытащила его из земли. Или того, кто хочет воткнуть мне в грудь игрушечную ракету.

– Это остановит большинство идиотов. Поверь мне, такое было не раз, и никто еще не умер. И бонусом. Он не станет призывать людей шататься вокруг дома твоей сестры и твоего зятя.

– Напомни, сколько тебе лет?

– Двадцать три, я на пять лет моложе тебя. Мы могли быть сестрами. Так я рассчитываю, что ты придешь завтра в два тридцать пять?

– Сколько бы тебе ни платили, все будет мало. Ты же сказала маме, что якобы работаешь на «Техасскую коалицию против отмены смертной казни»? Вот и работала бы на них в самом деле. Им точно не помешает бульдог вроде тебя.

Я отключаюсь.

Обломись, Бубба Ганз.

Мне нужно позвонить.

Я недолго раздумываю, не поздновато ли звонить в половине девятого? Ближе к девяти в Техасе звонить не принято. Вы можете сидеть в постели, в очках, с IPad, смотреть «Йеллоустон» – собака свернулась в ногах, – раздраженный, что вас побеспокоили, но еще не спать.

Я вбила в контакты Прекрасное всегда только сегодня утром, а кажется, это было давно. Прекрасное всегда. Человек, с которым мама много беседовала по телефону, уже готовясь покинуть этот мир.

Прекрасное всегда. Мама часто читала мне это стихотворение. Она любила Китса, идею, что прекрасное способно рассеивать мрак, даже если красота живет только в памяти. Мне хочется верить, что эта аллюзия неслучайна, что это подсказка, оставленная мне, которой назначено доделать то, что она не доделала.

Никому не удается доделать все.

Еще одна мудрость от Астерии Буше. Я знаю, на что надеюсь, – на мгновенную разгадку исчезновения Лиззи Соломон. Знаю, что получу – еще одну случайную одинокую душу, которой дам неуклюжий совет. Или, что еще вероятнее, мертвый номер, как мамин.

Один гудок. Абонент берет трубку. Короткий вздох.

– Уже передумала? – спрашивает женский голос.

Жуа.

Я случайно нажала на повтор?

Нет.

Прекрасное всегда приносит радость[70].

Радость – это джой.

По-французски – жуа.

Моя мама и Жуа знали друг друга.

Это не совпадение, и никакими научными расчетами вероятности его не объяснить.

– А откуда у тебя номер моего сотового? – подозрительно спрашивает Жуа.

На этот вопрос я ей не отвечу. Передо мной – список аккуратных вопросов Прекрасному всегда от моего внутреннего серийного убийцы. Но я не задам ни одного.

– Передумала, – отвечаю я с запинкой. – Вот мое условие. Пятнадцать минут. И программа должна идти в прямом эфире.

Я отключаюсь, чувствуя на затылке горячее влажное дыхание одной маленькой девочки.

Я раскладываю на мамином кухонном столе лист миллиметровки. Рисую простую схему из шаров, солнечную систему, сорвавшуюся с привязи и пустившуюся во все тяжкие.

Один шар – Лиззи. По воздушному шару получают Никки, ее мать, и Маркус, отец Лиззи. Челнок, любовник ее матери. Я добавляю шарик для своей мамы. Бубба Ганз. Анонимная девочка на телефоне. Я провожу линии, которые их соединяют, мечтая разглядеть невидимые линии, о существовании которых только догадываюсь. Диаграмма выходит двухмерной, сколько на нее ни смотри.

Мой второй звонок Жуа был коротким и резким. Я не хочу с ней ссориться. Просто не знаю, друг она или враг. Или что-то среднее. Работает ли она на Буббу Ганза или на себя. Они давили на мою мать, потому что она что-то узнала про Лиззи Соломон? Если это правда, то задумка не сработала, пришлось выходить на меня.

Одно я знаю точно: может быть, Жуа и молода, но она на девять лет старше Лиззи. Я беру телефон. На сайте Буббы Ганза она в разделе «Персонал» под именем Жуа Джонс. Быстрый поиск не дает ничего, даже статейки о школьных соревнованиях по легкой атлетике или баскетбольном матче. Нет ее ни в «Линкедине», ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни в «ТикТоке», ни в «Инстаграме». Не желает пересекаться с ненавистниками Буббы Ганза? Или причина в другом? Бубба Ганз будет последним, кого волновало бы, придумай она себе сценический псевдоним.