– У Челнока было оформлено завещание, по которому все имущество отходило местному мужскому клубу. Он хотел быть уверен, что мать не получит ни цента.

– Держу пари, составляла его Никки Соломон, – говорю я без обиняков. – Его любовница.

– Так и есть. Никки подготовила завещание. Тогда же они познакомились.

Не дойдя до джипа, я останавливаюсь.

– Никто не знает наверняка, мертв ли Челнок, – говорю я открыто. – Но его мать в это верит. Она не покрывает его, это точно. Она умеет лгать только себе самой. – Я запинаюсь. – В этом доме случилось что-то ужасное. Давным-давно. Я не вижу всех подробностей.

Судя по выражению его лица, я права.

– Что здесь случилось? – настаиваю я. – Говори.

Шарп смотрит мимо меня, в сторону дома.

– У Челнока была младшая сестра, Джун. Она погибла на заднем дворе, когда ей было восемь месяцев. Утонула в детском пластиковом бассейне. Там воды-то всего на два дюйма. Челноку было велено за ней присмотреть, пока Хелен отошла поговорить по телефону. Ему было пять.

У меня перехватывает дыхание. Я опускаюсь на бордюр.

Два дюйма, семь минут – жизнь такая хрупкая, такая дразнящая.

Словно все мы, притворяясь, смотрим в одно большое, вытягивающее зеркало.

Я больше не понимаю, какие чувства вызывает у меня Челнок. Отвращение уступает место жалости.

Я поднимаю голову.

– Поэтому ты решил, что он причастен к исчезновению Лиззи? – спрашиваю я. – Думаешь, он испытывал патологическое сожаление, извращенную печаль? Или был хладнокровным психопатом, намеренно убившим их обеих?

– Второе. Но я бы поставил на оба варианта. Я также готов рискнуть деньгами, что Челнока больше на этом свете нет.

– Ты так в этом уверен.

– Как и в том, что та девушка с браслетом мертва.

Я потрясена. Ничего себе. Сам про нее вспомнил.

– Я знаю, что ты хранишь ее фотографию в своем пикапе, – говорю я тихо. – Знаю, что это та самая девушка, которой принадлежал браслет с места преступления на фотографии. Можешь рассказать мне о ней, или когда-нибудь она сделает это сама. Тебе решать.

– Я понял, что ты обшарила мой пикап, через пять секунд после того, как вернулся.

– Это ты оставил подвеску у меня на пороге? – Не хочу, чтобы голос выдавал волнение. – У Эмм точно такая же. Ты что, играешь со мной в какую-то игру? Все выясняешь, не мошенница ли я?

– Это ты у нас игрок, Вивви. Я стараюсь не отставать.

Шарп наблюдает, как я достаю из кармана заколку Лиззи и собираю волосы в небрежный пучок.

Я указываю на мавзолей красного кирпича за спиной.

– Если я достану это кровавое лассо из твоего багажника и покажу матери Челнока, не заявит ли она, что оно принадлежало ее сыну?

– Судя по моему опыту, это будет зависеть от уровня алкоголя в ее крови. Иногда лассо, Вивви, это просто лассо. А пятно крови – просто пятно. Иногда мужчина пропадает без вести, а исчезнувшая девушка давно мертва, и лучше оставить их в покое.

Это не те слова, которых ждешь от полицейского, по крайней мере такого, каким Шарп хочет казаться. Я спотыкаюсь о бордюр.

Он открывает мне дверь с водительской стороны и захлопывает ее за мной. Пока я включаю зажигание, он все еще стоит ко мне спиной, разговаривая по телефону. Я размышляю, не нажать ли на газ и не оставить ли его там, где стоит, но размышляю слишком долго.

Он в джипе, пристегивается ремнем. На лице снова гладкая резиновая маска.

– Сегодня Брандо не работает, – сообщает он.

– Что?

– Брэндон, он же Брандо Уилберт, охранник на полставки, следующий в твоем списке.

Спокойно, как будто мы только что не выясняли отношения на тротуаре.

– Но я же звонила в тюрьму, – возражаю я. – Человек, до которого я в конце концов дозвонилась, его приятель, оказался разговорчивым. Сказал, сегодня Брандо работает внештатным сотрудником в приемном отделении в центре города.

– Нигде он сегодня не работает, у него незапланированные выходные. Там дело щекотливое, и лучше ему пока посидеть дома. К Соломонам это отношения не имеет. Он довольно надежный полицейский агент.

– Ты его знаешь?

– Знаю.

– Адрес квартиры Брандо сразу под адресом тюрьмы в моем списке. Просто вбей его.

– Там его тоже нет. Я удивлен, где твоя хваленая интуиция?

– Просто отвези меня к нему, ладно?

Мне не хочется признаваться, что красной кирпичной кладки перед моими глазами стало еще больше.

Мы едем в молчании. Шарп вбил в навигатор «Просто бар», заведение в Форт-Уэрте с неприметной дверью, замысловатыми авторскими коктейлями и девизом: «Всевозможные слегка эзотерические возлияния». А что там с фасадом?

Красный кирпич.

Девиз бара не выговорить техасскому любителю пивка из трущоб, каким я нарисовала Брандо в своем воображении. «Просто бар» – последнее место, где будет зависать, тратя свои жалкие гроши, двадцатидевятилетний охранник из умирающего жилого комплекса на юге Форт-Уэрта, работающий в тюрьме на полставке.

За пятнадцать минут мы добираемся до Магнолия-авеню – полосы эклектичных баров, бистро и велопарковок.

Пятнадцать минут полной тишины и арбузного освежителя воздуха.

И снова Шарп, истинный джентльмен, открывает мне дверь в прохладное темное убежище «Просто бара», как будто у нас свидание. Глазам требуется несколько секунд, чтобы отвыкнуть от жгучего солнечного света. Когда я была здесь в последний раз, на барном стуле, ослепляя завсегдатаев пышным бюстом, восседала новоиспеченная невеста, перебравшая «Утти-Путти», «Мамаши Тейлор» и «Тихих дискотек».

Начало вечера, самое барное время, но заведение почти пустует. Парочка в угловой кабинке и парень за стойкой в футболке Megadeth с видом Пикассо вырезает из лимонной кожуры изящные завитки. Шарп устраивает нас на барных стульях в другом конце зала.

Шарп – истинный знаток в искусстве манипуляций, но, если он решил напоить меня и разговорить, закажу «Месть Эль Химадора».

Он кивает бармену, тот делает вид, что нас не замечает. С тех пор как мы вошли, техника нарезки лимонных завитков изменилась. Теперь он слизывает с пальца капельку крови. Смотрит на нас, затем оглядывается, словно не может решиться. Затем, перебинтовав кулак большим барным полотенцем, словно мумию, крадется к нам.

– Эй, чувак, мой босс не в курсе, что я работаю в тюрьме, – хнычет он. – Я сказал им, что осенью поступлю в кулинарную школу. Они думают, мой вайб придает этому бару… атмосферу.

– Если просто ответишь ей на несколько вопросов, – Шарп тычет в меня пальцем, – и сделаешь мне «Кровавую Мэри» без крови, через пятнадцать минут нас тут не будет.

– Хорошо.

Бармен нервно поворачивается ко мне:

– Что ты хочешь знать?

Меньше всего я ожидала такой сговорчивости.

– Что ты вычеркнул из письма, которое некая Астерия Буше написала Никки Соломон?

– Я читаю много писем, – расплывчато отвечает он. – Всего не упомнишь.

– На нее это не действует, – сухо замечает Шарп. – Она экстрасенс.

Я бросаю на Шарпа сердитый взгляд. В который раз это не то откровение, с которого следует начинать.

Впрочем, его слова производят на Брандо сильное впечатление. Он становится еще более нервным. Нетерпеливым. Наклоняется ко мне. Я чувствую запах лимонов.

– Моя сестра умрет? – спрашивает он.

– Что?

– Моя младшая сестренка, Шелби. Она в центре Кука с лейкемией. Я отдам тебе все свои чаевые за вечер, если ты мне что-нибудь скажешь.

Его невыразительные карие глаза жалобно таращатся на меня со щекастого лица.

Хватит, хватит, хватит.

Хватит с меня этих злодеев, у каждого из которых есть предыстория, раздирающая сердце в клочья.

– Я правда не знаю, Брандо, – осторожно отвечаю я. – Я ничего не знаю про твою сестру. Хорошо бы у тебя был предмет, к которому она прикасалась.

– У меня есть, – немедленно разоблачает он мой блеф, буквально закатывая рукав. – Это один из ее идентификационных больничных браслетов. Я никогда его не снимаю.