Кто-то громко сообщает про железный протез, и у меня подкашиваются ноги.

Два тела. Не одно.

Я еще сижу на земле, когда эксперты осторожно подтверждают: останки Труманелл Брэнсон и Одетты Такер лежат рядом – прямо поверх гроба Реджинальда Хорнблэка. Лицом вверх, разная стадия разложения, в прямой видимости от мемориальной статуи.

Ко мне подковыливает хромой старик в полинявшем синем комбинезоне и помогает встать. Расти сказал, что это смотритель кладбища. Он ветеран Корейской войны, страдает от хромоты и бессонницы, из-за которой ночами бродит по кладбищу. Расти просто пытался отвлечь меня от тошнотворного момента, не зная, что добавляет еще одну недостающую частичку к пазлу.

Старик настаивает, чтобы я не подходила к сетке вокруг могилы. Но я вижу щеточку, которая аккуратно выметает землю из глазниц Одетты.

Мне хватает и этого.

Тяжко, наверное, было преподобному в одиночку снова раскопать могилу, отодвинуть останки Труманелл и освободить место для Одетты. А может, ему кто-то помогал укладывать труп в яму? Или это еще одна ложь, которая будет жить вечно?

Одетта и Труманелл лежат рядом, будто одна подруга осталась на ночевку у другой. Пастор накрыл их белой простыней, прежде чем засыпать могилу.

А потом, наверное, пошел писать очередную проповедь.

Я гляжу в потолок, слушая в темноте, как дышит моя соседка по комнате.

Час назад она рыдала, повернувшись к постеру с Билли Айлиш[161] на стене. Теперь наконец уснула. Я прижимаюсь к ней сзади, обняв руками ее живот. Когда ее тепло согревает меня, тогда моя тайна ощущается острее всего.

Мы дружим четыре семестра, с первого курса. У нас общий санузел. Мы говорим о парнях, о музыке, о поэзии, о вечеринках, о своих проблемах. Это она впервые уговорила меня снять селфи. Я знаю дозировку ее антидепрессантов, как будто принимаю их сама. Мы засыпаем в обнимку, когда нам грустно, вместе смотрим допоздна телик, вместе готовимся к экзаменам. Но я так и не рассказала ей про свой глаз. Не пригласила ее спуститься по лестнице в мою черноту.

Я постоянно спрашиваю себя: почему? Почему я считаю, что про ее депрессию говорить можно, а про мой глаз – нет? Будь черные дыры каждого так же очевидны, как отсутствие части тела, что означало бы слово «калека»? Вычеркнем ли мы его из словаря? Исчезнет ли оно совсем, коли уж все мы разом ущербны и целостны?

Так говорит девочка в зеркале. Она не дает мне уснуть. Заставляет меня вспоминать.

Через шесть часов после того, как это случилось, я увидела две вещи.

Черную дыру на месте моего глаза.

Лицо медсестры.

В свои десять лет я сразу все поняла.

Ничего страшнее меня она в жизни не видела.

Мне хочется сказать ей: «В темноте мы все одинаковы».

Я много думаю о тьме.

Звон лопаты, копающей могилу.

Расти прячется за темными очками.

Одетта записывает свою боль в обложке от книги Бетти Крокер.

Труманелл нашептывает истории на залитом луной поле спящих цветов.

Мой отец, в тюрьме до конца дней, боится закрыть глаза.

Уайатт по-прежнему спит в доме Брэнсонов, как призрак.

Преподобный в черные секунды после того, как шагнул с табурета и повис в петле.

Одуванчики пускают по ветру свои пушинки.

Чтобы вырасти на могилах сплошным ковром.

Чтобы девочки загадывали желания.

Чтобы они доказали: мертвые воскресают.

Я не назвал бы себя конспирологом. Я всего лишь продаю краску. С тех пор как нашли Труманелл, «Кружева шантильи» – самый ходовой у меня товар. Несомненный знак, что город никогда эту девушку не отпустит. Я лично не верю, что цвет краски отпугивает от дома чертей. Или в бред о том, что призрак Труманелл седьмого июня рассыпает у вашего дома одуванчики, если хочет сгубить ваш урожай. Или что кладбищенский памятник ей и Одетте ночами немного двигается, как что-то из «Гарри Поттера». Но остается куча законных вопросов. Например, почему Уайатт обошелся годом общественных работ под фиговым романтическим предлогом, что пятнадцать лет молчал из нежелания причинить Одетте боль? Одетта Такер все бы выдержала. Одетта Такер была о-го-го. Никто не говорил этого вслух, но когда мы набирали 911, то надеялись, что на вызов приедет она. Так как же старый проповедник оказался ловчее ее? Невольно задумаешься, что от нас скрывают. Некоторые думают даже, что Фрэнк Брэнсон по-прежнему жив – что покойный великий полицейский Маршалл Такер той ночью просто пальнул в воздух и дал Брэнсону убежать. Эти люди считают, Брэнсон сейчас загорает на пляже в Мексике и потягивает пиво. У меня и у моих друзей теория другая. Мы думаем, Фрэнк Брэнсон лежит под Синим домом. И не он один. Мы думаем, там целое кладбище моральных уродов, которых наши полицейские устранили за годы. И знаете что? Мы считаем, так и надо.

Дикки Томсон, владелец хозяйственного магазина, в интервью психотерапевту Андреа Греко для ее документального бестселлера «Девочки не покидали город»

Серия «Инодетектив»

© Горский Ан. В., перевод, правообладатели, 2025

© Смирнов Ю. А., перевод, правообладатели, 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Две стюардессы в аккуратных униформах «Люфтганзы» появились из-за стеклянной двери. Взглянув на группу летчиков, стоявших у бара, они разом повернулись на своих каблучках-гвоздиках к зеркалу и начали прихорашиваться. Летчики, высокие блондины, наблюдали за ними. Вошла еще одна девушка, коснулась рукой прически и принялась изучать свои ногти. Она бросила на стройных блондинов мимолетный взгляд и вновь опустила голову, в восхищении разглядывая ногти на растопыренных пальцах, словно это были цветы.

Один из молодых людей улыбнулся, взглядом приглашая товарищей за собой, но никто не откликнулся на его зов. Луч аэропортовского маяка то появлялся, то исчезал в окне. Девушки отошли от зеркала, снова посмотрели на летчиков и остановились, держа руки за спиной. Казалось, все чего-то ждут.

Первый молодой человек все же отважился сделать шаг в сторону стюардесс, но другой наступил ему на ногу, и тот остановился, пожав плечами и сложив руки на груди. Тишину вдруг нарушил рев взлетевшего реактивного самолета. Все, словно этого и ждали, с улыбкой обернулись друг к другу, глядя вверх и прислушиваясь.

Рев моторов был не слишком громок: я услышал, как позади растворилась дверь; полоска света скользнула по стене ложи и исчезла.

Сквозь большое окно видны были мигающие хвостовые огни воздушного лайнера; монотонно завыли реактивные двигатели. Летчики стояли сосредоточенные, а стюардессы сделали несколько деликатных шажков к двери, не отворачиваясь, однако, от молодых людей.

Я знал, что кто-то вошел в ложу и стоит позади меня, но не обернулся.

Летчики вышли на середину сцены, и одна из девушек протянула к ним руки и нетерпеливо воскликнула: «Кто собирается в полеты?»

Один из молодых людей ответил: «Я!»

Зазвучала музыка, и его друзья подхватили хором: «Все мы! Все мы, пилоты!»

«Кто летит в просторы неба, в воздух голубой?» – запели девушки.

Человек, вошедший в ложу, сел в кресло и искоса разглядывал меня. Свет со сцены освещал одну сторону его лица.

– Виндзор, – представился он. – Извините, что помешал вам…

– Не имеет значения, – ответил я. – Помеха не велика. Пресса зря расхвалила представление.

Я пошел в театр, потому что завтра возвращался домой, и мне хотелось увезти с собой воспоминание, пусть очень тривиальное, о новой либеральной Германии, о которой так много разглагольствуют. Как считалось, «Новый театр комедии» являлся «средоточием молодой жизнерадостности» («Зюддойче цайтунг»), где «новое поколение экспериментировало в области новой музыки, которую раньше не приходилось слышать» («Дёр Шпигель»).