Заношу Энджел в комнату, а Труманелл на ходу кладет свою волшебную ладонь ей на лоб. Проверяет, жива ли. Вздох – Энджел или мой – прокатывается по телу. Будто то было прикосновение самой Богоматери, подобное прохладной живительной влаге, врачующее любую боль. И ты покачиваешься на волнах: вода мягко омывает тебя со всех сторон, рыбки щекочут ступни, а солнце ласково греет лицо.

Кладу неподвижную Энджел на диван. Ее глаза по-прежнему закрыты. На обратной стороне левой подушки под ее головой – застарелое пятно крови, из-за которого шесть розовых цветков побурели, будто исключительно для них настала зима. Благодаря Труманелл дом сверкает чистотой, лишь эта подушка лежит на том же месте и не дает забыть о том страшном дне.

– Я называю ее Энджел, – говорю я.

– А вот и зря, – шепчет Труманелл.

Девчонка резко открывает глаза и тут же снова закрывает. Воздух будто наэлектризован ее страхом. Молодец, что не доверяет мне, сыну лжеца, такому же, как папаша, если не хуже.

В волосах застряли комочки земли и пушинки одуванчика. Солнце подсвечивает розовым загнувшуюся прядь. Лиловый лак на ногтях почти облез.

Увидь она Труманелл – сразу бы успокоилась. Меня пусть хоть чертом считает, но Труманелл – хрупкая кареглазая шатенка, писаная красавица, ангел во плоти.

Сестра заправляет прядь волос за ухо. Признак, что она сильно нервничает.

И это я еще не говорил, что Энджел одноглазая, как папаша, не рассказал про круг из одуванчиков, про подсказки руки и непруху, которой девчонка дохнула на меня, как дымом от сигарет.

Лайла с темной челкой, шелковистой, как кукурузные рыльца, и скорбно поджатым ртом глядит на нас с портрета на стене. Папаша твердил нам, что один глаз у Лайлы – всевидящий. Мы видели, как она переводит взгляд. Я и сейчас вижу.

Не важно, что я уже взрослый и понимаю, что Лайла «оживает» благодаря углу зрения и игре света и тени и что папаша тщательно выстраивал обман. По его рассказам, Лайла – наша семнадцатилетняя кузина, которая в самый сочельник повесилась на алой ленте на дереве у старой психбольницы близ Уичито-Фолс[82].

Каждый год 24 декабря папаша отвозил нас к тому дереву. Причем Труманелл непременно должна была повязать волосы алой лентой от свертка, который папаша клал на ее место за кухонным столом. Внутри всегда оказывалось что-нибудь ценное. Розовый кашемировый свитер, большой флакончик духов «Гуччи-Гилти»[83], сотовый телефон.

Труманелл смотрела снизу, а мне папаша приказывал залезть на дерево и завязать ленту петлей на самой высокой ветке. «Ваша жизнь – тонкая ленточка, которую я запросто оборву», – говорил он при этом.

Труманелл сидит на полу, по-детски скрестив ноги, и скручивает пальцем невидимый локон в плотный жгут. Папаша заставлял Труманелл собирать волосы в зализанный пучок. Однажды в четвертом классе он залепил ей выбившуюся прядь ошметком арахисового масла и велел так идти в школу.

Нелли – с маслом бутерброд нам варенья не дает и поэтому умрет. Так дразнили ее мальчишки на спортплощадке, а в средних классах школы продолжали всячески дразнить за округлости, которые она не разрешала лапать.

В итоге Труманелл только выиграла. Парням она нравилась.

Эта прическа ей очень шла. Труманелл украшала пучок цветами и стразами, которые достались ей от бабули Пэт. Все девочки в школе начали собирать волосы в пучок, хотя никто из телезвезд такую прическу не носил. Вот как сильно все хотели походить на Тру, вот какой популярной она была.

Труманелл сейчас настоящая красавица: склонилась заботливо над Энджел, а волосы свободно спадают на лицо и плечи. Вот бы ей во всем такую же свободу. Не приходилось бы пересказывать, что происходит снаружи. Было бы так здорово ездить вместе на грузовике. Уж она бы не позволила мне подбирать то, что не следует. Но нет, старшая сестренка говорит, что будет ждать меня дома. Мы оба знаем, что на самом деле она ждет папашу. Десять лет, как все пошло наперекосяк. Значит, сейчас ей двадцать девять. А выглядит по-прежнему на девятнадцать.

На ногах с шести утра до восьми вечера – в таком ритме она сейчас живет. Встает с рассветом, убирается там, где и так чисто, бродит по саду, собирает персики, напевает то Пэтси Клайн[84], то Бейонсе[85] и говорит, что все равно все будет хорошо.

Только Труманелл считает, что мою душу еще можно спасти. А я больше чем уверен, что нет. У нас с Господом Богом уговор. Наши беседы и испытания, которые Он мне посылает, – лишь способ скоротать время. Этот большой белый дом – мое чистилище.

Иногда я шутя спрашиваю Труманелл, мол, может, не ходить больше в рейсы, а устроить в доме музей? Она бы сидела на крылечке и продавала сладкий чай со льдом и бабулиным сахарно-коричным печеньем в пищевой пленке.

Можно брать входную плату, как на чертовом ранчо Линдона Б. Джонсона[86]: кирпичном доме посреди прерий, куда тридцать шестой президент приглашал гостей, будто в какой-нибудь Тадж-Махал.

Я бы брызнул чуть-чуть кроваво-алой краски на безжалостно белые стены, потому что недосказанность всегда действует сильнее.

Пусть работает разум, а не зрение. Так учил папаша. Я бы снова засадил поле пшеницей и рассказывал правду про Нелли – с маслом бутерброд соседским юнцам, которые выдумывают про нас всякие небылицы. Прихлебывают пиво на своих автомобильных сходках, орут на луну и пугают сами себя до усрачки, а потом подъезжают к воротам на пастбище и газуют со всей дури. Каждый год седьмого июня я затаиваюсь в доме и слушаю, как они скандируют:

Что в большом грузовике? Псих без винтиков в башке!

«Кружева шантилью», рожу покажи свою.

Десять лет прошло, а никто в городе до конца не представляет, что случилось в этом доме. Только и могут, что расшатывать ворота, исходить злобой и строить догадки.

Энджел на диване снова прикидывается мертвой. Труманелл так и сидит на полу и, позевывая, говорит, что готова идти на боковую, хотя день еще в разгаре.

Стук в дверь резко возвращает Энджел к жизни.

И тут она впервые видит мой пистолет.

Издалека дом Брэнсона похож на Моби Дика, который всплывает из моря, – гигантский белый кашалот, распугавший всех в округе. Вообще-то, почти так и есть.

Предчувствие нехорошее. Оно и не бывает другим, когда я сюда приезжаю. Раз дом – кит-убийца, то прошлое – его акула-спутница, которая поджидает меня.

Десять лет назад здесь оглушительно гремело людское негодование. Машины, ружья и железо против камня, стекла и глины. Двести с лишним человек, которых никто не звал, перелезли через ворота и ворвались на ферму. Деды, отцы, братья, дяди, врачи, юристы, фермеры, учителя, сантехники.

Они искали тело девятнадцатилетней Труманелл с лопатами, кирками и металлодетекторами. Выбили окна прикладами, порвали оградительную ленту, изрубили пшеницу и раскопали землю так, что крысы и мыши, лишенные укрытий, не знали, куда деться на поле, напоминавшем постапокалиптический лунный пейзаж, изрытый кратерами.

В то время отец Труманелл, Фрэнк Брэнсон, также пропавший, значился первым в списке подозреваемых. Его сын Уайатт – вторым. Прошло двадцать дней с тех пор, как исчезла Труманелл. Местные копы, сильно уступавшие по численности разъяренным горожанам, встали перед выбором: открыть огонь по тем, с кем сидишь рядом в церкви, или отойти в сторону и смотреть, как уничтожается место преступления.