Было бы нечестно говорить, что жизнь вернулась в старое русло, потому что между нами с Джимом все стало куда лучше, во всех смыслах… включая спальню. Наверное, это из-за того, что теперь мы оба знаем, что любовь не случается сама по себе и надо поливать лужайку, чтобы она зеленела. И мы поливаем, часто, за закрытыми дверями спальни. Никогда не думала, что Джим на такое способен!

Как прекрасен Стамфорд в лучах заходящего полуденного солнца, подсвеченный новогодними гирляндами! Рождественские песни, «Do they know it’s Christmas?» от Band Aid и «Merry Christmas everybody» от Slade рвутся наружу из каждой распахнутой двери магазинов, и многие покупатели улыбаются. Остальные же, до смерти уставшие от одной и той же музыки, морщатся. И я втайне отношу себя ко второй категории, потому что считаю Рождество праздником для торговцев.

Мне есть за что благодарить судьбу, но беспокойство отравляет счастливые дни. Все, на что я могу надеяться, – это удовлетворение от происходящего, учитывая, что я была вдовой меньше года. Маркус постоянно в моих мыслях, и порой у меня разбивается сердце от того, что его нет рядом. В такие дни я стараюсь не думать о своем вкладе в его гибель, предпочитая сосредоточиться на наших счастливых моментах. А их было много, несмотря на то, чем в итоге все закончилось. Я не могу поговорить с Джимом про тот период моей жизни, потому что всякий раз, как, по его выражению, я «тащу Маркуса в нашу жизнь», он тут же замолкает. Что, конечно же, понятно.

Из-за этого порой кажется, что Маркуса никогда не существовало, словно он был привидением, и это меня устраивает. Беря пример с отца, Эбби и Рози также не упоминают моего бывшего мужа. Лишь один раз Эбби заговорила о том времени, когда меня не было с ними рядом, назвав его просто «кризисом среднего возраста». Они увлечены скорой свадьбой, приуроченной к шестидесятилетнему юбилею Джима тридцать первого января, когда мы с ним повторим наши клятвы. Моя семья отгораживает меня от тревог и поэтому даже не упоминает о годах моего отсутствия. Я их мама, и это все, что для них важно. Тот же человек, который и был раньше, с той лишь разницей, что уже не тот, но ради их блага я хорошо играю свою роль. С каждым днем я все больше себя теряю. Свою независимость. Дух свободы. Жажду жизни и приключений. И порой я боюсь возвращения прежней Линды. Неужели я поспешила, решив выйти замуж за Джима? Мой консультант по работе с гореванием советовал делать все, что угодно, даже нечто кардинальное, и принимать меняющие жизнь решения по крайней мере в течение года, но ведь все мои проблемы начались именно с этого, так что теперь мне хочется комфорта и безопасности старой жизни. Так что не удивительно, что я отрицаю период замужества за Маркусом так же, как и члены моей семьи.

Еще одно расстройство связано с Гейл. Со временем мои эмоции смягчились, и я осознала, что она проведет Рождество в одиночестве. Обычно она приходила к нам, будто была членом нашей семьи. Так что я ей позвонила, ожидая, что она, так же как и я, будет рада восстановить нашу дружбу. Но нет, это же Гейл, которой нравится все усложнять. Не то чтобы она была холодна или держала дистанцию, нет, она говорила со мной как прежде и вела себя так, словно не держала на меня зла, но меня обеспокоили ее слова. Гейл – открытая книга и бывает крайне прямолинейна, поэтому мне не понравилась загадочность, с которой она рассказала о своих планах.

– Линда, я даже не думала про Рождество, – заявила она, но я знала, что это ложь, – Гейл обожает волшебство чуть ли не больше девочек. Она приезжала к нам в сочельник, груженая подарками для всей семьи и одетая в костюм эльфа; она заставляла нас играть в шарады и «Скрэббл», которые Джим просто ненавидел. На следующий день она требовала посмотреть речь короля и дулась, если мы отказывались разламывать крекеры с дурацкими шутками внутри. И еще она приносила нам пирожные «Павлова», самые вкусные из всех, что мы пробовали. Мы ждали их каждый год.

Я буду скучать по Гейл сильнее, чем готова признать. Не считая тех лет, что я провела в путешествиях, мы с детства встречали с ней каждое Рождество. Без нее оно будет уже не тем. Но она заявила, что собралась в самостоятельное путешествие, чему я не верю, потому что, если честно, мои сомнения обоснованны. Гейл никогда не проводит отпуск в одиночестве, она всегда выбирает кого-нибудь из друзей (парней, если быть точной) или коллег, только чтобы рассориться с ним вдрызг в поездке и больше никогда не общаться. Поэтому я снова и снова вспоминаю наш разговор. Ее слова казались мне полной бессмыслицей.

– Я работаю над кое-чем важным. Это секрет, – заявила она.

– Ты что, подалась в шпионы? – резко ответила я, раздраженная тем, что сделала попытку примирения, только чтобы Гейл меня отшила. Я не хотела остаться без лучшей подруги и думала, что она должна была меня отблагодарить за то, что я все еще хочу с ней общаться. Нам надо было изменить наши отношения, и мы уже никогда не были бы так близки, как раньше, но мне так и не выпал шанс ей об этом сказать, и меня это до сих пор беспокоит.

– Я не могу сказать тебе, чем я занята. По крайней мере, пока. Но когда все сделаю, ты будешь мне благодарна.

И она повесила трубку. С тех пор я много раз ей звонила, но ее телефон включал автоответчик, что приводило меня в ярость. Она не выходила на связь несколько недель. Однажды я даже поехала к ней на машине и убедилась, что мои опасения обоснованны – лодка заколочена, а ее спортивная машина, запыленная, так и стояла на паркинге у паба. Во всем этом было нечто неправильное, и хотя я, может быть, драматизирую или зациклилась, но мне кажется, это как-то связано со мной. Я решила зайти в бар «Кози» в надежде увидеть Рея, местного бармена, у которого с Гейл были одноразовые отношения. Еще она говорила по пьяни, что он положил на меня глаз, так что я решила этим воспользоваться. Мне нужно было узнать, что случилось с моей лучшей подругой.

Рей помогает мне снять куртку – для меня это в новинку, настоящий предрождественский подарок. Я смотрю, как он вешает куртку на ближайшую к бару вешалку для одежды и идет готовить нам напитки: кофе для него, потому что у него смена и только ради меня он сделал пятнадцатиминутный перерыв, и большой бокал Пино Гриджио для его «любимой леди». Как я и думала, заведение набито шопоголиками, забежавшими сюда за обезжиренным латте, и группками тусовщиц в усыпанной блестками одежде и на высоких каблуках, заседающими за своими модными бокалами мартини и полными тарелками зеленого салата. Их болтовня напомнила мне о тех днях, когда мы с Гейл встречались за обильным поздним завтраком.

Фоном играет музыка, все говорят одновременно, здесь шумно, но не настолько, чтобы сводить с ума. Рей усадил меня на удобный кожаный диван поближе к бару, чтобы следить за происходящим у стойки. Он уже рассказал, что его повысили до старшего бармена и он серьезно относится к своим новым обязанностям, и, если честно, мне кажется, это не тот Рей, которого я знала.

Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале и, пользуясь возможностью, подкрашиваю губы блеском и наслаждаюсь тем, как выглядит моя одежда. С тех пор, как мы объявили дату свадьбы, Джим в честь скорого Рождества положил мне на счет триста фунтов и убедил потратить их на себя, так что я вернула свою старую куртку в благотворительный магазин, где купила ее, когда вернулась в Англию разбитой и бездомной. Новая куртка обошлась мне в двести фунтов из подаренной Джимом суммы: роскошного сливового цвета, шерстяная, длиной три четверти и с оторочкой из искусственного меха. В ней я чувствую себя как Красная Шапочка. Мои длинные волнистые «пляжные» локоны остались на полу в парикмахерской, их заменило стильное, блестящее, аккуратное каре, которое, по заверениям Джима, идет мне куда больше, – и мне кажется он так думает потому, что такая прическа была у меня бол́ ьшую часть нашей совместной жизни. И я снова вернулась к своим любимым духам, к которым не прикасалась несколько лет, – Poison от Dior стали еще одним моим рождественским подарком, на сей раз от девочек.