– А у меня есть выбор? – смеюсь я. Мне отчаянно хочется все ей рассказать. Не просто поговорить, а разделить с ней свои мысли. В прошлом, в золотые годы нашей дружбы, мы были неразделимы. Сначала в школе, а потом и во взрослом возрасте. Мы клялись, что этого ничто не изменит, но жизнь, мальчики, мужчины – а потом и мужья – встали у нас на пути. И дети, по крайней мере мои – бедняжка Гейл бесплодна. Она не очень любит об этом говорить, а я и не настаиваю. Интересно, насколько это правильно? Может, стоило быть напористее? Выспросить у нее, что с ней происходит, так же как она всегда выспрашивала у меня?

– Ты счастлива, Гейл? – выпаливаю я, не подумав. Судя по тому, как она распрямилась и несколько раз моргнула, вопрос ее удивил.

Заметив, как она впилась накладными, выкрашенными в небесно-голубой цвет ногтями себе в кожу, я поняла, что ей неудобно. Стоит ли настаивать? Так должны поступать верные друзья? Ей было обидно, что раньше я этого не делала? Мне тягостно думать о том, что я была для нее худшей подругой, чем она для меня. Она вытаскивала меня из всех неприятностей, и не только в Греции в те дни, когда Маркуса поглотило море. Я уже не говорю, что он умер. Похоже, к нему это не относится.

В Гейл есть нечто кошачье. И всегда было. Ее красивые глаза светятся зеленым при дневном свете и кажутся почти черными во тьме. Зачастую она рассеянна, порой серьезна, иногда откровенно стервозна, а ее настроение меняется так же часто, как цвет ее волос. Рыжая от природы, сегодня она носит фиолетовые пряди, но скоро опять перекрасится, испробовав на себе все цвета радуги. Я всегда восхищалась ее смелостью, дерзостью с мужчинами и уверенностью в своей сексуальности. Она выглядит как человек, которому плевать, кто и что о ней думает. Но я знаю иное. Потеряв мужа, который променял ее на другую женщину, и поняв, что она не сможет иметь детей, она стала горше по натуре. А я, вместо того чтобы чаще ею интересоваться, была занята своими эгоистичными потребностями. И вдруг, словно в моей голове наконец рассеялся отупляющий туман менопаузы, до меня дошло, что она всегда хотела того, что было у меня, – мужа, детей, счастливый дом, именно в таком порядке. Боже, наверняка, когда я отреклась от всего этого, ей показалось, что я ее ограбила, но, вместо того чтобы подвергнуть меня остракизму и осудить, как это сделали мои так-называемые-подруги Сэйди и Рейчел (и не велика потеря, если честно), Гейл осталась моим верным другом.

– Ты – сестра, которой у меня никогда не было, – говорю я, и глаза наполняются слезами. Похоже, это все изрядная доза алкоголя: мышцы расслабляются, тело охватывают тепло и чувство, что все не так уж и плохо.

– Не было, это точно, черт возьми. – Сильнее, чем надо бы, Гейл швыряет в меня декоративную подушку с мордой мопса и сама чуть не плачет. Она вообще редко льет слезы, хотя у нее большое доброе сердце. Иначе как бы я позволила ей стать тетей моим девочкам? – Ты от меня так просто не отделаешься, – фыркает она, наливая нам еще по стопке из бутылки с надписью «Черная самбука», – так что выкладывай.

Я подумываю все ей рассказать. Не просто о последних событиях (про конверт, что лежит в стопке скинутой мною одежды), но и обо всем, включая страх за то, что могло случиться в ночь исчезновения Маркуса. Она заслуживает правды. Я люблю Джима и девочек и могу отдать за них жизнь, потому что они моя семья, хотя Джим в последнее время под эту категорию не подпадает. Но быть на сто процентов собой можно только с другой женщиной, что стоит за тебя горой.

Даже с Маркусом, которого я считала любовью всей жизни, мне приходилось следить за словами, чтобы его не раздражать. Так устроен мир: многие мужчины, сами того не сознавая, хотят, чтобы женщины и нянчились с ними, и были для них богинями. Они не хотят видеть наши недостатки и ждут, что мы будем их скрывать. Но никто не совершенен. У нас у всех есть дефекты. Но мы с Гейл, две взрослые женщины, понимаем друг друга так, как не может ни один мужчина. Даже если таковой – твоя вторая половина, или это ты так думаешь. Мы с Гейл всегда шли нога в ногу, думали одинаково, делили боль и другие чувства, смеялись над обстоятельствами так, как могут лишь женщины. И это делает нашу дружбу бесценной.

Голова кружится и пульсирует одновременно. Даже не знаю, что из этого хуже. В горле такая сухость, словно я в жизни не пила воды. Отчаянно желая пить, я разлепляю один глаз. У меня такой сушняк, что, кажется, я сейчас умру. Меня устроит любая жидкость. Я бы пила из туалетного бачка, не будь у меня выбора. Но сначала надо понять, ходят ли еще ноги.

В комнате почти темно. Но несколько лучей света пробиваются сквозь задернутые занавески и впиваются в меня, как кинжалы. Приложив ладонь козырьком к глазам, я оглядываю поле боя. Пустые бутылки валяются на приколоченном к полу столике: две из-под вина, одна от самбуки и початая бутылка водки без крышки. От запаха у меня возникает рвотный позыв, и, чтобы не запачкать плед, я быстро откидываю его в сторону. Когда я сажусь, меня уже не столько беспокоит тошнота, сколько тяжесть в голове. Она словно вот-вот скатится с плеч, такая она большая и тяжелая.

– Боже, о боже мой, – стенаю я, пытаясь вспомнить, что же было ночью. Я не впервые страдаю провалами в памяти после попойки, и мысль об этом тут же тянет за собой воспоминание о той ночи на пляже. Меня вроде не похитили, не изнасиловали, но на этом плюсы закончились. А когда правую голень сводит судорогой, я с криком скукоживаюсь, наконец заметив, что лежу на г-образном диване, а подо мной вроде как влажный пол. – Соберись, ради всего святого, – запаниковав, увещеваю я себя.

Что именно произошло ночью? Что я сделала? В попытке собрать недостающие части картины я, пошатываясь, встаю и хватаюсь за кухонную столешницу. Раздвинув шторы, выглядываю в окно и вижу лишь воду и тростник. Лодка Гейл. «Великосветская дама». Память наконец возвращается. Как я, рыдая, ехала сюда вчера вечером. Что до этого случилось в закусочной, когда я решила, будто передо мной Маркус, и еще раньше – когда поняла, что кто-то спал на моей кровати. Твою ж мать, простите за мой французский, но я все равно плохо все помню. Вроде как Джордж позвонил Гейл и попросил меня забрать, потому что я не хотела, чтобы Джим видел меня в таком состоянии. А затем алкоголь потек рекой. Остальное – в непроглядном тумане.

– Гейл, – сипло зову я, желая убедиться, что все в порядке, я не нарушила никаких границ приличия и мы все еще подруги. И еще больше мне хочется узнать, в чем именно я ей по пьяни призналась. Неужели во всем?

Отворив дверь в спальню Гейл, я разглядываю незастеленную постель и такой бардак, какой бывает в комнате подростка. Нижнее белье разбросано по полу, а детские влажные салфетки валяются рядом с испачканной тушью подушкой. Я хватаю стоящий у постели стакан с водой и залпом его осушаю, поморщившись от боли. Вода слегка теплая, а на стекле следы помады, но мне все равно.

Надо пописать, чтобы не замочить панталоны – что в моем возрасте не редкость, и все равно это ужасно стыдно. Отодвинув раздвижную дверь в ванную, я втискиваюсь внутрь. Морщась от неприятного ощущения, которое доставляет мне опорожняющийся мочевой пузырь, я напрудониваю целое море, а заодно включаю кран и, ухитрившись подставить под него губы, лакаю, как собака.

Мне становится немного лучше; по выходе из ванной я включаю камбузную плиту и ставлю на конфорку старомодный чайник со свистком, досадуя, что он будет закипать целую вечность. Здесь густо пахнет соляркой – моторный отсек расположен прямо рядом с кухней. Порывшись в поисках молока и надеясь, что оно свежее, ведь хозяйские навыки Гейл оставляют желать лучшего, я замечаю записку, прижатую к холодильнику магнитом с надписью «Просекко предупреждает». Поморщившись при упоминании просекко, я узнаю почерк Гейл, на сей раз неожиданно аккуратный, и вижу, что записка предназначается мне.

«Доброе утро, соня. Мне надо было уехать на работу к восьми. Я пыталась тебя разбудить, но ты не поддалась. Надеюсь, у тебя не сильно болит голова. В любом случае, оно того стоило. Лол. Оставайся сколько захочешь, я напишу позже. XXХ».