– Ладно, – произнес Барлоу. – Я его презирал. Тебе будет лучше без него, Конни.

– Да он стоил двоих таких, как ты!

– Вполне возможно. Допускаю. Я просто говорю, что тебе будет лучше без него.

Настроение Констанции изменилось.

– Он был такой невозможный дурак! – воскликнула она, заставляя кресло-качалку яростно скрипеть. – Почему он не мог сказать, что у него есть деньги? Почему мы не могли просто прийти к папе и прямо так и сказать? Зачем он заставил папу – и меня! – думать, что он… Фред?

– Да?

– Как ты считаешь, это папа его убил?

– Тсс!

Три французских окна, такие же как в гостиной, были завешены белым тюлем, который едва ли мог заменить полноценные шторы, а лишь превращал звездный свет в путаницу теней.

Прижавшись лицом к занавеске, Барлоу видел, как констебль Уимс по-прежнему расхаживает по дорожке, и слышал негромкий скрип его ботинок. Констанция заговорила испуганным шепотом:

– Но они ведь нас не услышат?

– Не услышат, если ты не будешь кричать.

– Так что? Думаешь, это сделал папа?

– Послушай, Конни. Ты доверяешь мне?

Ее глаза широко распахнулись в полумраке.

– Конечно, – ответила она.

– В таком случае неужели ты не понимаешь, – он говорил тихо, но отчетливо, – благодаря одной только силе характера старика, его поистине нечеловеческой уверенности, что все сказанное им принимается другими за чистую монету, его еще не арестовали? Не понимаешь?

– Я…

– Он загипнотизировал этого констебля. Он почти загипнотизировал Грэма. До сих пор, слава богу, ему немного везло. Я имею в виду новость об этом неведомом богатстве Морелла. Ты ведь видела, как он моментально ухватился за идею и выжал из нее все возможное. Не могу не восхититься тем, как он скользит по тонкому льду, даже глазом не моргнув. Он может сказать теперь Грэму: «Я человек небогатый, живу не по средствам. Разве с моей стороны разумно застрелить человека, честно просившего руки моей дочери, который мог бы дать ей все, чего бы она только ни пожелала?»

Взгляд Констанции снова затуманился, и она принялась раскачиваться в кресле с истерическим неистовством.

– Мне жаль. Как же мне жаль! Однако ты должна понять это и держать себя в руках, чтобы помочь ему подтвердить все, что он скажет.

– Так, значит, ты думаешь, это сделал папа!

– Я думаю, его могут арестовать. Заметь, я говорю «могут». Как только они начнут проверять его слова насчет того, как он в кухне открывал банку со спаржей, когда Морелла застрелили в передней комнате, вполне вероятно, начнутся неприятности. Разве ты не видишь изъянов в этой версии? – Его голос звучал угрюмо. – Нет, похоже, не видишь.

– Я ведь не такая у-умная, как некоторые.

– Давай не будем ссориться, Конни.

– Уйди! Ты тоже его бросаешь.

– Вовсе нет, – возразил Барлоу с большей горячностью, чем собирался. Он опустил колено на край кресла-качалки, остановив его движение. Взялся руками за подлокотники и склонился над Констанцией. Под этими равнодушными звездами он почувствовал, что обязан объяснить, как ощущает себя затерянный в пространстве атом.

– Послушай меня. Мы с твоим отцом всегда толковали свод законов совершенно по-разному. Он великий человек. Он научил меня тому, что я и не надеялся когда-либо узнать. Однако он не смог научить меня презирать побитого, сломленного, побежденного человека, неспособного сражаться дальше, потому что ему не хватает образования, неспособного объясниться, потому что ему не хватает слов. Как Липиат. Помнишь лицо Липиата, когда ему объявили приговор?

Он ощутил, как все ее тело окаменело, и услышал, как тикают ее наручные часы.

– Конни, я ненавижу чванство судейских. Ненавижу их равнодушные глаза. Ненавижу их заявления вроде: «Мотивы этого человека не имеют значения. Он украл, потому что был голоден, или убил, потому что был доведен до предела, следовательно, будет признан виновным». Я хочу выигрывать в честной борьбе, чтобы сказать: «Мотивы этого человека имеют значение. Он украл, потому что был голоден, или убил, потому что был доведен до предела, следовательно, во имя Господа, будет свободен».

– Фред Барлоу, – сказала Констанция, – что за бред ты несешь?

Он убрал колено с кресла-качалки и распрямился. Ее прямодушное здравомыслие было подобно ушату холодной воды и всегда заставляло его стыдиться себя. Как правило, он хорошо держал себя в руках. Но сейчас ночь насмешничала над ним.

– Прости, – произнес он будничным тоном и рассмеялся. – Из-за случившегося все мы немного на взводе. Просто захотелось высказаться, вот и все.

– Но что ты имел в виду?

– Я имел в виду, что хочу помочь твоему отцу. Боюсь только, что он не примет ничьей помощи, а это, поверь мне, Конни, плохо.

– Почему?

– Потому что он считает, что неспособен на ошибку.

На дороге за окном появились пятна света, и к калитке летнего домика подъехала машина. Разглядев ее очертания на фоне неба, Барлоу догадался, что это, должно быть, фотограф и криминалист из Эксетера. Он всмотрелся в светящийся циферблат часов на руке Констанции и отметил про себя, что уже почти двадцать пять минут десятого.

– От тебя требуется, моя дорогая, – это ведь понятно? – крепко держать себя в руках и подтверждать его версию, что вы знали о состоянии Морелла. В этом твоя работа, и постарайся сделать ее как следует, или ты не дочь своего отца. А теперь слушай, я объясню тебе, что еще ты должна сказать.

Пока он наставлял ее, говоря уверенно и убеждаясь, что она все поняла, кресло-качалка скрипело, раскачиваясь взад-вперед. Но когда она заговорила сама, ее умоляющий голосок прозвучал едва слышно и болезненно:

– Ты так и не ответил на мой вопрос, Фред. Ты считаешь, это сделал папа?

– Откровенно говоря, я не могу пока решить.

Кресло снова заскрипело.

– Фред!

– Да?

– Я знаю, что это сделал папа.

Когда он уставился на нее в полутьме, она так и кивала бездумно головой, словно китайский болванчик.

– Ты же не хочешь сказать, что видела…

– Да, – подтвердила Констанция.

Он жестом велел ей молчать. За окном вновь прибывшие, перебросившись парой слов с констеблем Уимсом, затопали по плиткам дорожки. Барлоу ощупью пересек комнату и открыл дверь в коридор. Он видел на другой стороне свет из гостиной, дверь которой была приоткрыта. Оттуда доносился гулкий голос инспектора Грэма:

– В таком случае нет нужды задерживать вас и дальше, мистер Эпплби. Можете возвращаться в Лондон, оставьте только свой адрес.

Неразборчивое бормотанье.

– Нет! В последний раз объясняю: вы не можете забрать банкноты! Признаю, это крупная сумма, признаю, она принадлежит мистеру Мореллу, однако же это вещественное доказательство, и я намереваюсь приобщить его к делу. Будьте спокойны, мы позаботимся о сохранности денег. Доброй ночи, сэр!.. А, парни, приступайте!

Эпплби, нахлобучивая на ходу котелок, с угрюмым видом протиснулся между двумя мужчинами в мундирах, которые прибыли только что.

– Первым делом проверьте, есть ли отпечатки на телефоне, – распорядился Грэм. – Как только сделаете, я хочу позвонить одному другу в «Эспланаде». – Его голос зазвучал иначе, словно он развернулся кругом. – Вы ведь согласны, что это хорошая идея – позвонить доктору Феллу?

– Если желаете, – согласился голос судьи. – Хотя он очень плохо играет в шахматы.

У Барлоу по спине побежали мурашки, словно в предчувствии катастрофы, когда он уловил знакомые нотки в голосе судьи Айртона. Эти нотки выражали презрение.

Он закрыл дверь и вернулся к Констанции.

– Расскажи мне, – попросил он вполголоса.

– Там нечего рассказывать. Я видела, как Тони приехал сюда.

– Ты хочешь сказать, что встретилась с ним?

– Да нет же. Я видела его.

– Когда это было?

– Примерно в двадцать пять минут девятого.

– Как это было?

– Ну, Тони шел по дороге, жевал резинку и бормотал себе под нос, явно страшно разозленный чем-то. Я стояла так близко, что могла бы коснуться его, но он меня так и не заметил.