— Как думаешь, сейчас спит кто-нибудь? — спрашивает Рон.

— Наверное, нет. Элизабет будет плакать, Джойс — печь, Ибрагим — гулять и притворяться, будто думает о чем-то другом.

— По-твоему, они поступили правильно? Стефан и Элизабет?

— Нет ничего правильного, Ронни, — мягко говорит Полин. — Ни правильного, ни неправильного. Они сделали то, чего действительно хотели. Они не причинили вреда никому, кроме себя самих, а это невозможно запретить.

— Как, например, писать СМС бывшей, когда этого делать не следует?

— Помогать уходу любимого из жизни и отправлять СМС бывшей — это не совсем одно и то же, — качает головой Полин. — И кроме того, я тебе не бывшая.

— Неужели?

— Ага. Смешные мы с тобой, Ронни. Но, может, это и нормально?

— Я не смешной, — отвечает Рон. — Тебе надо еще постараться, чтобы найти кого-то более се…

Полин прикладывает палец к его губам:

— Тсс! Ты смешной. Потому все и любят тебя, Ронни. Твои друзья. Ты прекрасный, большой, сильный, смешной мужчина.

— Зато ты вовсе не смешная, — говорит он.

— Я у тебя в постели, не так ли? И на пути сюда я не видела очереди серьезных женщин, — отвечает Полин.

Рон улыбается и тут же чувствует вину за это.

— Как мы поможем Элизабет?

— Просто дай ей время, — говорит Полин. — Просто будь рядом и дай время. Ей понадобится пара недель, чтобы…

Телефон Рона звонит. Он смотрит на Полин, и она ободряюще кивает, чтобы Рон ответил. На дисплее телефона написано: «Лиззи».

Ибрагим не может уснуть. Он знал, что это неизбежно. Он знал, что не сможет спать ночью, и знал, о ком будет думать.

О Мариусе.

Он вышел прогуляться по деревне. В окне Рона горит мягкий свет. С ним Полин, и Ибрагим благодарен ей за это. Рону она сегодня необходима. Он лишь притворяется, будто ни в ком и ни в чем не нуждается. Кого же это напоминает Ибрагиму?

У Джойс тоже горит свет. С ней Алан. Он будет рад просыпаться среди ночи. Она станет смотреть повторы чего-нибудь по телевизору и думать о Джерри. Может, вечером позвонит Джоанне. Ибрагим надеется, что Джоанна поймет, почему ее мать захотела поговорить с ней именно сегодня.

Дни смерти — это дни, когда голыми руками приходится взвешивать наши отношения с любовью. Это дни, когда мы вспоминаем о том, что ушло, и боимся того, что грядет. Это дни, когда мы думаем о радости, которую приносит любовь, и о цене, которую мы за нее платим. Это дни, когда мы благодарим, но также и молимся о милосердии. Вот почему Джойс думает о Джерри, вот почему Рон и Полин лежат в объятиях друг друга, вот почему одинокий старый египтянин идет по Куперсчейзу, думая о Мариусе. Думая о другой жизни.

Возможно, однажды он расскажет о нем, а возможно, и нет. Это шкатулка, которую, открыв раз, уже нельзя будет закрыть обратно, и Ибрагим задается вопросом, хватит ли сил его сердцу, чтобы справиться. Да и с кем он вообще стал бы этим делиться? С Элизабет? Что ж, теперь она его поймет. С Роном? Ради неуклюжего объятия? С Джойс? А что, если он заметит жалость в ее глазах? Ибрагим не знает, сможет ли это вынести.

Конечно, окна светятся и в еще одном доме — в квартире Элизабет. Этот свет теперь не погаснет много ночей подряд. Внутри нее и так довольно тьмы.

Ибрагим размышляет о шкатулках. О шкатулке с героином внутри, доставившей немало неприятностей. О шкатулке с Мариусом, в которой сокрыто столько боли. Наверное, теперь они откажутся от поисков героина. У кого он может быть? Кто об этом знает? Кто убил Калдеша, в конце концов?

Кем бы ни были эти люди, но им все сойдет с рук…

Но остается еще шкатулка с Мариусом. Осмелится ли он вскрыть ее? Осмелится ли рассказать эту историю?

День смерти — это день любви. Ибрагим многое понимает и в том и в другом. Возможно, как раз пришло время…

Внезапно у него звонит телефон.

Сейчас три часа ночи, и Богдан плачет в объятиях Донны.

Плачет, сожалея о том, что он сделал, и горюя о том, кого потерял.

Он старался быть храбрым и сильным ради Элизабет. И не плакать при ней, кроме как на похоронах. Просто слушать и помогать.

Неделю назад он сыграл со Стефаном последнюю партию в шахматы. Это была даже не игра как таковая. Богдан предложил Стефану научить его шахматам, и Стефан согласился: «Всегда мечтал понять, как в них играют!»

Богдан надеялся, что память вернется к Стефану, когда он покажет, как делать ходы, однако Стефан лишь покачал головой: «Не могу понять, дружище, и всё тут!»

Однако они сидели по обе стороны доски и болтали, и Богдан мог притворяться, что все нормально. Стефан всегда знал, что с Богданом он в безопасности, даже если не понимал, кто это такой. И Богдан всегда чувствовал себя спокойно со Стефаном.

Стефан изложил ему свой план. Элизабет уже рассказала о нем, но Богдан был рад, что услышал от Стефана лично. Услышал уверенность в его голосе. Стефан не стремился к исчезновению или вознесению в космос. Он хотел сохранить контроль над жизнью, и Богдан не мог отказать ему в этом праве.

На похоронах Богдан сидел рядом с Элизабет, чему был рад. Донна сидела сзади, прикасаясь к нему время от времени, и этому он был очень рад тоже.

Донна целует его слезы.

— Расскажи мне о чем-нибудь еще, — просит Богдан, сдерживая дрожь в голосе. — Спой колыбельную.

Донна утыкается головой ему в шею и шепчет:

— Саманту Барнс ударили тупым предметом по голове. Но умерла она от падения с лестницы.

— Спасибо, — отвечает он, смыкая веки.

— Гарт куда-то пропал, — продолжает Донна. — А это значит, что либо он сделал это сам, либо скрывается от убийцы.

— Но зачем было ее убивать? — спрашивает Богдан. — Разве что ради героина. Думаешь, она его украла?

— Кто знает? Митч Максвелл и Лука Буттачи оба побывали в гаражном боксе и ушли оттуда с пустыми руками, так что, может, они решили нанести визит ей? В то же время Гарта не было в гараже. А вдруг героин все-таки у него?

— Хм, — задумчиво тянет Богдан. — Не думаю, что у Элизабет теперь хватит сил продолжить поиски.

— Ей нужно много времени, чтобы прийти в себя, — соглашается Донна. — А как ты думаешь: она имеет отношение к смерти Стефана? По-твоему, это она… ну, ты понял?

— Нет, — решительно отвечает Богдан. — Это противозаконно.

— Да ладно тебе! Это же Элизабет. Я бы не стала винить ее. Противозаконность для нее ничто.

— С ее стороны было бы противозаконно помогать Стефану. И было бы противозаконно, если бы кто-то знал, что она помогла, и не сообщил в полицию. Например, знал бы я или знала бы ты.

— Я согласна с тобой, — говорит Донна. — Но, чисто гипотетически, ты бы ей помог?

— Я бы помог Элизабет, и я бы помог Стефану, — без колебаний отвечает Богдан.

— Так я и знала.

— Слушай, как думаешь: героин может быть у Гарта? А вдруг он каким-то образом его нашел?

— Я думаю, что это стоит проверить, — произносит Донна. — Наверное, ты прав, и Элизабет пока дергать не стоит. Так, может, попробуем разобраться сами? Сделаем ей маленький подарок?

— Это необычный подарок, — замечает Богдан.

— Она — необычная женщина.

— Так ты действительно считаешь, что можно…

Телефон Богдана, лежащий на прикроватном столике, начинает вибрировать. Сейчас 3:15. Он смотрит на Донну, и та кивает ему, чтобы он ответил на звонок. Экран телефона сообщает, что звонит Элизабет.

— Элизабет, — говорит Богдан. — Всё в порядке? Я вам нужен?

— Да, вы мне нужны, — отвечает Элизабет. — Донна с вами?

— Ага.

— Приходите вместе. Я знаю, где героин.

Сможет ли она теперь когда-нибудь уснуть? Элизабет лежит на кровати и удивляется тому, что разбитое сердце способно биться так часто.

Сейчас 4:55. Любой, кому доводилось работать по ночам или не спать ночь за ночью, скажет вам, что время с трех до четырех утра — это всегда самый длинный час. Час, когда безжалостное одиночество берет полный верх. Когда каждое тиканье часов отдается жестокой болью.