– Какие мы все жалкие людишки, – заключил он.

– Чем ты, собственно, недоволен? – поинтересовался нотариус.

– Всем.

– Нам с тобой надо поговорить наедине, – сказал нотариус.

– О чем? – устало сказал дон Луиджи. – Все, что я знаю, знаешь и ты, да и все остальные. Какие уж тут могут быть разговоры?

– Я человек любопытный. И потом, мне надо отвести душу. Мы знаем друг друга шестьдесят лет, с кем же еще прикажешь откровенничать? Я об этих вещах даже с женой не говорю.

– Тогда уйдем отсюда, – сказал дон Луиджи.

– Давай спустимся в мою контору, – предложил нотариус.

Контора была в этом же доме, на первом этаже. Они вошли, Пекорилла зажег свет и запер дверь. Друзья молча сели друг против друга и скрестили пытливые взгляды. Наконец дон Луиджи сказал:

– Ты привел меня сюда, чтобы поговорить, так говори.

Нотариус секунду колебался, затем, поморщившись, словно он выдрал клочок волос из головы, решительно сказал:

– А ведь бедняга аптекарь был ни при чем.

– Тоже мне открытие! – воскликнул дон Луиджи. – Я это понял уже на третий день траура.

– Понял или узнал?

– Мне стало известно кое-что, и тогда я сразу сообразил, где собака зарыта.

– Ну и что же тебе стало известно?

– Что Рошо узнал о любовной связи жены с кузеном, он их застал на месте преступления.

– Верно. Я тоже это узнал, несколько позже, но все же узнал.

– А я буквально сразу, по горячим следам, потому что служанка в доме Рошо – мать служанки моей тетушки Клотильды.

– Ах, вот как!.. Ну и что же сделал Рошо, застав жену за нежной беседой с кузеном?

– Да ничего, повернулся к ним спиной и ушел.

– О, черт! Как же он их не убил? Да я бы их на части разорвал.

– Полно тебе… Здесь на нашей грешной земле, среди ревнивцев, свято оберегающих свою супружескую честь, нередко встречаются самые диковинные экземпляры рогоносцев… И потом, не забывай, бедняга доктор был безумно влюблен в свою жену.

– Ну, а я могу досказать остальное, потому что имею сведения из первых рук: от ризничного сторожа церкви св. Матриче, но прошу тебя…

– Ты меня знаешь, я даже под пытками рта не раскрою.

– Так вот слушай, примерно с месяц Рошо молчал, но в один прекрасный день он пришел к канонику и рассказал ему про связь жены с Розелло. Он поставил условие: либо племянник покинет наш город и никогда больше сюда не вернется, либо он, Рошо, передаст своему другу-коммунисту, депутату парламента, кое-какие документы и тогда любовник жены прямым путем отправится на каторгу.

– Но как ему удалось заполучить эти документы?

– Похоже, он зашел в контору адвоката Розелло в его отсутствие… Молодой практикант, помощник Розелло, впустил его и сказал, что адвокат уехал и вернется только на следующий день. Но Рошо ответил, что это странно, ведь адвокат назначил ему деловую встречу в конторе. Наступил полдень, практиканту пора было обедать, к тому же он не знал, что отношения между его патроном и Рошо изменились, ведь прежде они были в большой дружбе. Он оставил доктора одного в конторе, а тот возьми да сфотографируй все документы… Я думаю, именно сфотографировал, потому что Розелло ничего не заметил и ни о чем не догадался, пока Рошо не поговорил с каноником. Когда каноник рассказал племяннику про визит Рошо, Розелло бросился допрашивать практиканта. Тот вспомнил о приходе Рошо и признался, что оставлял доктора одного в конторе. Розелло был вне себя, он надавал юноше пощечин и выгнал на все четыре стороны. Но быстро одумался и объяснил своему помощнику, что погорячился, ведь потом Рошо очень сердился на него, Розелло, за то, что зря прождал несколько часов, а встреча была действительно крайне важной. Он дал юноше десять тысяч лир и снова взял его к себе на службу.

– И об этом тебе тоже рассказал ризничный сторож?

– Нет, это я узнал от отца юноши.

– Непонятно, как Розелло мог так небрежно, прямо в столе, хранить столь важные документы?

– Ну, знаешь, точно ответить на это затрудняюсь. Вероятно, Рошо подобрал ключ, и потом, Розелло столько лет беспрепятственно обделывал свои делишки, что уже считал себя в полной безопасности, так сказать, неприкосновенным. Но когда дядюшка-каноник сообщил ему про ультиматум Рошо, перед ним вдруг словно разверзлась земля.

– Да, все так и было, – сказал дон Луиджи. – Впрочем, тетушка Клотильда утверждает, что Рошо убрали потому, что любовники не в силах были больше притворяться и таиться… Словом, всему виной неодолимая страсть.

– Неодолимая страсть, черта с два! – воскликнул нотариус. – Эти двое уже привыкли, их связь началась, когда они приехали из колледжа на каникулы. Вначале они грешили тайком от достопочтенного каноника, потом – от Рошо. Быть может, это их даже развлекало… запретный плод всегда сладок, да и опасность будоражит кровь.

Он умолк, потому что в дверь постучали. Стук повторился, тихий, но настойчивый.

– Кто бы это мог быть? – забеспокоился Пекорилла.

– Открой же, – сказал дон Луиджи.

Нотариус открыл дверь. Это был коммендаторе Церилло.

– Что за фокусы? Ушли с праздника и заперлись тут вдвоем.

– Как видишь, – холодно ответил нотариус.

– О чем вы говорили?

– О погоде, – бросил дон Луиджи.

– Оставим в покое погоду, она сегодня преотличная, так что тут, право же… Признаюсь вам честно, если я кому-нибудь все не выложу, то меня разнесет на куски. А вы как раз говорили о том, что у меня засело вот тут, – он провел рукой по животу, судорожно стиснув зубы, словно от отчаянной боли.

– Если уж тебе невмоготу, выкладывай, мы тебя слушаем.

– Ну, а вы будете помалкивать?

– А о чем говорить прикажешь? – с невинным видом спросил нотариус Пекорилла.

– Давайте раскроем карты, мои дорогие, вы говорили об этом обручении, о Рошо, об аптекаре.

– Ты попал пальцем в небо, – сказал нотариус.

– Да, да, и об этом бедняге Лауране, – невозмутимо продолжал коммендаторе, – который исчез, как Антонио Пато в «Мортории».

Пятьдесят лет назад во время очередного представления действа кавалера д'Ориоля «Морторио, или Страсти Христовы» Антонио Пато, игравший Иуду, провалился по ходу пьесы в люк, который, как уже случалось сотни раз, открылся. Но только с того момента артист исчез, и притом бесследно, а это не было предусмотрено в пьесе. Этот случай вошел в поговорку, и всякий раз, когда хотели намекнуть на таинственное исчезновение человека, говорили: исчез, как Пато.

Упоминание о Пато развеселило дона Луиджи и нотариуса, однако они тут же опомнились, напустили на себя задумчивый и озабоченный вид и, избегая взгляда Церилло, спросили:

– Но при чем здесь Лаурана?

– Эх вы, бедные несмышленыши, – с иронией проговорил коммендаторе. – Невинные создания, ничего-то они не знают и не понимают… Нате, кусните мой пальчик, – и он поднес мизинец ко рту сначала нотариуса, а затем дона Луиджи, как это делали наши не искушенные в тонкостях гигиены матери, когда у младенцев прорезались зубы.

Все трое расхохотались. Потом Церилло сказал:

– Я узнал кое-что весьма любопытное про беднягу Лаурану. Но, сами понимаете, это должно остаться между нами.

– Он был кретин, – убежденно сказал дон Луиджи.

Перевод с итальянского Евгения Солоновича

В три часа дня на улице свистнул Филиппо. Я выглянул в окно.

– Они уже на подходе, – выпалил Филиппо.

Я бросился вниз по лестнице, мать что-то крикнула мне вдогонку.

На улице, залитой слепящим солнцем, не было ни одной живой души. Филиппо стоял в дверях дома напротив. Он рассказал мне, что видел на площади мэра, каноника и фельдфебеля, они ждут американцев, какой-то крестьянин принес известие, что американцы вот-вот появятся – они уже у моста через Каналотто.