– Никто не хочет признавать, что любой может умереть обычной, случайной смертью. Вивви, неужели я первый человек на свете, которому нужны доказательства, что вы та, за кого себя выдаете?

Вивви. Имя для самых близких. Впервые мне кажется, что неплохо бы спросить, прежде чем так ко мне обращаться.

– Я не навязывалась, – отвечаю я натянуто. – Никогда не просила Майка втягивать меня ни в одно из его расследований. Я вернулась в город, потому что моя мать умирала. Вернулась, чтобы ухаживать за ней часть этого лета. Я живу и работаю в пустыне Чихуахуа, но сейчас мне приходится мотаться туда-сюда. Я наблюдаю за звездами в национальном парке Биг-Бенд, и моя работа не требует постоянного общения с умершими, да и с живыми тоже, если уж на то пошло.

Я никогда не представляюсь астрофизиком. Слишком помпезно. Именно так сказала мне моя мать в день, когда я получила степень, – убери диплом в стол.

Уверена, Шарп уже все про меня знает – что он, как хороший экстрасенс-мошенник, выудил у Майка все ответы, изучил все письменные свидетельства обо мне с момента моего рождения.

– Соболезную, – произносит он мягко. – Майк сказал, что вы были вундеркиндом – в двадцать пять обнаружили в космосе какой-то особенный свет, который может свидетельствовать, что мы не одиноки во вселенной. Получили солидный грант, чтобы обосновать свою теорию. Самая подходящая работа для такой, как вы.

– Я обнаружила отблеск искусственного света, исходящий от планеты за пределами нашей системы, – сухо отвечаю я. – Свет, не поддающийся объяснению.

– Что ж, посмотрим, что вы извлечете на свет вот из этого.

Он подходит ближе, вытаскивая из кармана еще одну фотографию, маленькую, где-то четыре на шесть. Я ощущаю запах соли на его коже, мяты на его языке, грязи на ботинках, едва уловимый запах сексуального контакта.

Эта смесь сбивает меня с ног.

– Взгляните. – Он выкладывает фотографию на стол. – Она и есть мое дело. Мэр считает, что, если спустя одиннадцать лет мы найдем ее тело, он выиграет выборы.

Я смотрю на девочку трех-четырех лет. На голове торчит задорный розовый бант. За спиной размытые брусья детского игрового комплекса, темная зелень деревьев, зовущая укрыться в их тени. Снимок был сделан до того, как фильтры превратили наши миры в гиперреалистичные, – во времена, когда души умерших еще могли преспокойно являться на фотографиях в виде теней или бликов.

Девочка на снимке молчаливо повторяет мне одно и то же – то, что сказала две недели назад, когда Майк оставил мне этот розовый бант в пакете с уликами.

Только тот бант был сплющен и забрызган кровью.

Это было неправильно, совершенно недопустимо, но в тот день я достала бант из пакета. Провела острым краем по щеке. Позволила слезинке намочить ткань, прежде чем осознала, что плачу.

Я точно помню то единственное слово, которое написала на бумажке с липкой полоской. И теперь понимаю, что из-за этих каракулей сижу здесь сейчас, понимаю, почему Майк думает, что я могу помочь полиции закрыть дело. Его власть надо мной – мое желание угодить ему, сохранить ему жизнь – то, с чем я борюсь, сколько себя помню.

– Все хорошо? – спрашивает Шарп.

Я резко отшатываюсь от стола:

– Не могу простить вам этого слова.

– Какого?

– «Безумие».

– Мне требуется еще поработать над этим делом, чтобы начать вас уважать.

– Это свидетельствует об отсутствии у вас воображения. – Я поднимаю с пола рюкзак, закидываю его на плечо. – Вы никогда не собирались привлекать меня к этому делу, что бы я вам тут ни наговорила. Просто хотели, чтобы я ответила отказом. Вы справились. Получайте, я говорю вам «нет».

Вид у Шарпа невозмутимый. Впрочем, я еще не закончила.

Что-то в этом деле меня смущает. Я тянусь через стол, пальцем подвигаю к нему снимок.

– Этот браслет не принадлежал Одри Дженкинс. Та, кому он принадлежал, до сих пор не найдена. Снимок попал в расследование по ошибке. Какая небрежность. Мы же не хотим сбивать с толку ваших студентов? Или меня?

Ритм, который Шарп отбивает, замедляется. Ладонь сжимается в кулак. Кажется, его пробило. Этот снимок задел его за живое больше, чем все остальное.

– Как интересно, – произносит он сдавленно. – Я показываю вам закрытое старое дело, а вы хотите, чтобы я открыл новое.

Я бегу к своему джипу, припаркованному в дальнем углу стоянки рядом с полицейским участком, но убежать мне не удается. Девочка с розовым бантом преследует меня по пятам, и с каждым шагом ее пухлые ножки вытягиваются, становясь стройными и загорелыми.

Запрыгиваю в машину и захлопываю за собой дверцу. Еще секунду. Благословенная тишина. Девушка испарилась, иногда так бывает. Я включаю зажигание, поднимаю голову, и меня ослепляет июльский блеск, бьющий через открытую крышу. Солнце такое же горячее, как ручка дверцы, ведущая в ад. Впрочем, после двухчасового холода в кондиционированной камере и ад покажется раем.

– Вивви. – Это Джесс Шарп. У окна моего джипа.

Невероятно. На стоянке по меньшей мере пять десятков машин, а мой джип спрятан за широкофюзеляжным белым пикапом с отвратительными толстыми крыльями. Моя сестра зовет их боковыми сиськами.

Как он вообще меня заметил? Шарп протягивает в открытое окно толстую папку, перетянутую тремя резинками:

– Ознакомьтесь с делом о пропаже ребенка. Завтра. К трем.

– Вы что, не поняли? Я сказала «нет». И в любом случае Майк должен был предупредить, что я так не работаю.

Я сую папку обратно в окно. Он даже не делает попыток ее взять.

– Возможно, вам следует пересмотреть методы работы. – Его губы сжаты в тонкую линию. – Бабушка этой девочки устраивает вечеринку по поводу четырнадцатилетия внучки на кладбище у пустой могилы, а ее единственная дочь отбывает срок вместо того, чтобы сидеть рядом и обнимать ее за плечи. Она заслуживает знать, правда ли то, что вы написали на бумажке с клейкой полоской. И откуда вам это известно.

Он обходит белый пикап спереди. Я слышу писк пульта, и меньше чем через минуту он с ревом выезжает со стоянки. Еще дюйм – и он задел бы мой джип.

Мама сказала, что сожгла свою книгу мертвых. Запретила нам с Бридж спускаться в подвал. Думает, мы не знаем, что она водит туда чужих людей, когда мы отправляемся спать.

Прошлой ночью это была пожилая тетя, позапрошлой – мужчина в синем галстуке и с записной книжкой.

Когда я спросила Бридж, она ответила, что это не мое дело, а мое дело – выгружать посуду из посудомойки и прибираться в своей комнате, а то там воняет, как будто кто-то помер.

Сегодня, пока мама была в подвале, я стукнула в стену шестьдесят два раза. Бридж наэкономила денег на новые наушники и теперь спит в них. Боюсь, если я закричу, она меня не услышит.

«Жива» – вот что я написала на том листке с клейкой полоской. Маленькая девочка с розовым бантом жива. Живет где-то в большом мире, и сегодня ей исполняется четырнадцать, знает она об этом или нет.

Я припарковалась на кладбище под старым дубом, укрывшим мой джип листвой. Камуфляжный цвет не мой выбор, но я купила джип задешево у техасского охотника, который женился на очень симпатичной веганке из Вермонта.

Обычно я поднимаю свой мощный бинокль вверх, а не разглядываю в него древние надгробия, такие истертые и бугристые, что напоминают черные камни, упавшие с неба.

Чтобы разглядеть воздушные шарики в нескольких футах от надгробий, бинокль не нужен. Они розовые, как ее бант. Я насчитала трех мужчин и пять женщин, которые стоят вокруг надгробия, взявшись за руки, а воздушные шарики привязаны к их запястьям. Наши ритуалы, связанные со смертью, не сильно изменились с начала времен. Я слишком далеко, чтобы разобрать слова, но три телекамеры утолят мое любопытство, когда под скороговорку диктора я буду смотреть репортаж с кладбища в вечерних новостях.