Кончик моего карандаша упирается в шар, принадлежащий Маркусу Соломону. Я вижу складки на его несчастном лице в прицеле моего телескопа. Полиция и газетчики допрашивали его больше, чем любого другого, проходящего по делу Лиззи, не исключая его осужденной жены. Расшифровки двух допросов в папке, которую передал мне Шарп, вместе с грустным адресом в трейлерном парке Форт-Уэрта.

Шарп и бесчисленное количество других по капле выпили у Маркуса всю кровь. Но это лицо… Что-то в нем меня смущает. Как будто разгадка, словно хлебная крошка, прячется в этих складках. Алиби у него, как у Нерона, когда горел его город. Его здесь не было. Маркус был у постели умирающей матери в больнице в двухстах милях отсюда. Его отец, сестра и медсестра это подтвердили.

Не поздно ли стучаться в дверь чужого дома?

В техасском трейлерном парке границы приличий сильно размыты.

Подъехав к жилищу Маркуса, я сразу понимаю, что в его передвижном доме живет женщина.

Яркая лампочка на крыльце нахально рассеивает тьму.

Аккуратные пластмассовые вазоны с красной геранью стоят по обе стороны двери. На дворе июль, но герани живы, потому что кто-то не поленился сделать в голове скучную пометку, что каждый день им нужен стакан воды.

Ажурная металлическая табличка «Живи. Люби. Смейся» висит на белой алюминиевой обшивке, которая даже сейчас, когда солнце село, обжигает на ощупь.

От этого знака меня передергивает. Эти три слова – любимая мозоль Бридж. Когда мы были не в ссоре, она всегда подписывала свои сообщения саркастичными «ЖЛС», ее шуточка для своих. За исключением случаев, когда она подписывала их «БХТ» – Боже, храни Техас. Или «БХВ» – Боже, храни Вивви. Две последние подписи вполне искренние, хотя и противоречат друг другу.

Я не могу долго размышлять о непоправимом, о том, что у меня с Бридж, или мои мысли потащат меня на дно. И уж тем более сейчас, в темноте трейлерного парка, где звезды как редкие веснушки над вереницей чахлых деревьев.

Стараясь не привлекать внимания, я как можно тише закрываю дверцу джипа.

В этом трейлерном парке в стороне от шоссе живут как плохие, так и хорошие люди, но одно их объединяет – бдительность, с которой они натягивают свои ночные пижамы. «Большая тройка» вечно на подходе – торнадо, пожар, чужак. Застрелить можно только одного из этой троицы, но пистолет всегда под рукой.

Вокруг меня сияют огни, как в рождественской деревне. Телевизоры мерцают на верандах. Шумят на окнах кондиционеры. Ярость Такера Карлсона, необъяснимо, но еще живого. Скрипучий голос Уоррена Зивона, необъяснимо, но по-прежнему мертвого[71]. Продирающий до кости младенческий вопль.

В двух вагончиках от меня пепел бесшумно падает с сигареты, как окалина со звезды. Слишком темно, чтобы разглядеть руку.

Я стучусь, ощущая себя такой же хрупкой и уязвимой, как эта дверь.

Интересно, там ли Шарп.

Надеюсь, что там. Надеюсь, что нет.

Первое, что приходит мне в голову, когда женщина открывает дверь, – она старше Лиззи Соломон лет на пятнадцать.

Я неосознанно затаила дыхание при мысли, что все это время Лиззи пряталась здесь, поливая герани.

Вторая мысль – что она очень хорошенькая, даже когда, как сейчас, ее кожа блестит от пота.

Несмотря на кривоватый нос и пробор, в котором уже проглядывает розовая кожица – признак того, что она начала обесцвечивать волосы с двенадцати лет, для Техаса важная точка отсчета.

Ей было велено меня не впускать, но она не из тех, кто поступает так по природе, хотя она такая тоненькая, что тараканы под кухонной стойкой, должно быть, задаются вопросом, смогут ли утащить ее, пока она спит.

Она из тех, кто разрешает заезжим работникам пользоваться туалетом, впускает свидетелей Иеговы в надежде, что сумеет спасти их, а в школе позволяла старшеклассникам просунуть руку спереди под ремень ее узких джинсов, потому что хотела нравиться.

Она из тех женщин, что готовы жить во грехе с мужчиной средних лет, которого обвиняли в том, что он убил свою дочь и досками заколотил в стене ее косточки. Который еженедельно навещает в тюрьме жену, осужденную за убийство, как будто ходит в церковь, и до сих пор не решается продать гигантский ветшающий викторианский особняк и купить дом, где она наслаждалась бы постоянной прохладой.

Она излучает вечную надежду, хотя жизнь не раз ее обманывала.

Она сразу мне нравится.

И я хочу, чтобы она жила, любила и смеялась.

Но этого не случится, если я не переступлю порог ее дома.

Я чувствую это. Я это знаю.

– Маркус дома? – спрашиваю я.

– Нет. – В конце фразы вполне можно поставить вопросительный знак.

– Я экстрасенс, работаю вместе с полицией, – заявляю я с порога. – И я думаю, что Лиззи Соломон жива.

Меньше чем через минуту я сижу на ее коричневом бархатном диване.

Девушка Маркуса представляется Бет и сразу начинает извиняться за сломанный кондиционер и свой полуголый вид – на ней топ на узких бретельках без лифчика и тонкие белые пижамные шорты. Пот блестит на ее загорелых руках, словно свежий слой лака.

Уроженка техасской Одессы, говорит, что бежала, как заяц, из местности, где вместо деревьев нефтяные скважины. Живет с Маркусом Соломоном шестнадцать месяцев, перебралась к нему через семь месяцев после знакомства на магазинной парковке, когда он задом въехал в ее «фольксваген», после чего угостил ее «Тито» с лаймом. Я не вполне понимаю, что привлекло ее в Маркусе Соломоне, но некоторые женщины рождены, чтобы спасать.

Не считая потертого дивана, гостиная заставлена мебелью из антикварной коллекции Никки Соломон. Внушительный застекленный буфет упирается в потолок, от двери к нему тянется цепочка царапин.

Воздуху просто некуда протиснуться.

Горит только одна лампа.

В крохотной кухоньке, до которой я могу дотянуться рукой с дивана, мерцает красный огонек часов на микроволновке. У меня тоже ломался кондиционер, и я знаю, что Бет не хочет поднимать температуру еще выше.

Я и сама уже готова раздеться до лифчика.

Бет, примостившись на краешке викторианского стула с высокой спинкой, не зовет Маркуса из глубин трейлера, и он не выходит из одной из трех дверей в узком коридорчике. Я полагаю, площадь здесь не более девятисот квадратных футов, это вам не особняк в три этажа.

– Я хочу наладить нашу жизнь, понимаете? – задумчиво произносит Бет. – Моя мама со мной не согласна, но я знаю, что Марк разведется и бросит пить, если его жена выйдет из тюрьмы. Думаете, вам удастся убедить полицию, что Лиззи жива?

– Я хочу внести ясность: у меня нет физических доказательств. Пока нет. И я хотела бы задать Маркусу несколько вопросов.

– Его нет дома, – отвечает она, снова начиная нервничать. – Вы же знаете, что он не имеет к этому никакого отношения? Вы же это чувствуете?

– Чувствую. – Ничего я не чувствую. – Вы не возражаете, если я здесь осмотрюсь? Поймаю вайб? Потрогаю мебель? Она из особняка?

Жаль, что здесь нет Шарпа, посмотрел бы, как я отыгрываю его стереотип.

– Она ужасная, правда? Мне кажется, эта мебель меня ненавидит. Я все время врезаюсь в нее по ночам. Марк наконец-то разрешил мне ее оценить, чтобы продать в интернете. А большая часть моей мебели хранится на складе. – Она замолкает. – Пришлось пригрозить ему, что я уйду. Но я бы так не сделала. Не ушла бы от него.

Я выталкиваю себя из диванной ямы, как будто Бет уже согласилась. Я ничем не лучше тех, кто всю жизнь пользовался ее милой нерешительностью. Ощущаю себя виноватой, но не настолько, чтобы прекратить.

– Могу я начать с задней части трейлера?

– Лучше бы вы спросили разрешения у Марка.

– Мы только что виделись в тюрьме. Мне показалось, он признал меня законным… признал, что моя главная цель – найти Лиззи.