Глаза Джима округляются от волнения, а улыбка тут же гаснет.

– Мне очень жаль, Линда. Честно, все так, но я просто пытался помочь или, по крайней мере, так думал. Я не хотел ничего плохого, так что не злись на меня. Знаю, надо было тебе сказать, но чем дольше я откладывал…

– Это мое дело, Джим, – прямо заявляю я. – И ничье больше.

– Знаю, знаю. – Джим морщится и кивает головой.

Отчасти я чувствую себя виноватой за то, что подняла такую шумиху. Он просто хотел помочь. Так, как умеет помогать Джим – действуя и наводя порядок. Другие мужчины обхаживают словами и романтичными поступками, а Джим просто идет и чинит сломанное, но, когда ему не удается «отремонтировать» человека, он замыкается в себе и чувствует себя беспомощным. Он не из тех, кто стоит в стороне от плохих событий, тогда как я обычно распадаюсь на части. Даже я признаю, что мое эмоциональное состояние оставляет желать лучшего. Пару секунд назад я готова была придушить Джима, а теперь вижу в нем хорошего человека. «Лучше ты не найдешь, Линда Бутчер», – говаривала моя мама. Тогда я ей не верила, зато теперь начинаю. Какой идиоткой я была! Глядя на лысеющего Джима, я осознаю, как сильно я люблю, уважаю его и хочу заботиться о нем. В такие моменты, как этот, я жажду стареть рядом с ним, а идея до конца своих дней проводить каникулы в Ханстантоне уже не кажется такой непривлекательной. Я бы многое сейчас отдала за отдых у моря.

– Все в порядке, Джим. Просто пообещай мне, что больше не будешь ничего от меня скрывать.

Я улыбаюсь ему, но не могу избавиться от мысли, которая будет преследовать меня еще долго. Что, если он не все мне рассказал? Кажется, он рад, что так легко отделался, потому что на смену серому цвету лица приходит здоровый персиковый, и он улыбается мне так, будто я ни в чем его не обвиняла… И я подозреваю, что он боялся быть пойманным на чем-то куда более важном, вот почему сейчас ему так легко. Неужели это мой очередной красный флаг, который будет меня преследовать? Но я обо всем этом забываю, когда Джим говорит:

– Больше тридцати лет назад я дал тебе обещание и с тех пор держу слово. Разве не так? Девочки сказали сегодня об этом. Я всегда знал, что ты – та самая.

Едва усмиряя колотящееся сердце, я увещеваю себя, что Джим не это имел в виду. Он не мог, потому что… Просто нет, и все. Но все же… Не будь дурой. Те дни, когда ты позволяла обвести себя вокруг пальца, давно прошли. Прекрати, Линда.

– Тогда я воспользуюсь твоим предложением, – меняю я тему, и мои щеки пылают.

– Предложение? – Он озадаченно и с толикой надежды смотрит на меня.

– Я про спальню, – смеюсь я. – Как ты мог так быстро забыть? Ты задолжал мне, Джим, так что я даже не буду чувствовать себя виноватой. Ни капельки, – шучу я.

– Хорошо, потому что тебе и не надо. – Джим встает и переминается с ноги на ногу. Я уже вижу, что он в нетерпении, готов пойти собирать вещи и переезжать, чтобы я поскорее заехала обратно. Но вдруг он замирает, потом вздергивает подбородок.

– Линда, ты всегда будешь моей девочкой, а я навсегда твой, нравится тебе это или нет. Я ни о чем не прошу, просто говорю прямо, чтобы ты знала, как обстоят дела.

Джим отворачивается, и я вижу, как его кадык в волнении перекатывается сверху вниз и обратно. Наверняка сейчас, раскрыв все карты, он чувствует себя уязвимым. Так может поступить только храбрый мужчина. Хороший мужчина. Тот, за кого надо выходить замуж. Преданный человек. Сочетающий в себе те качества, которых не было у Маркуса (или нет до сих пор).

– Джим. – Меня бросает в жар от того, что я собираюсь сказать. Я что, совсем спятила? Или мой поступок сделает меня лучше? Я не знаю, от чего паникую больше, от волнения, или от нервов, или от того и другого, ведь я была вдовой всего девять месяцев, и мои ум и сердце в полном беспорядке, но правда в том, что я отчаянно хочу защищенности и безопасности. А это значит, что Джим нужен мне как никогда прежде. Он не только заботится о моих детях, но и воплощает для меня дом, в котором мы сейчас находимся.

– Я не хочу, чтобы ты переезжал из главной спальни, но я хочу туда вернуться. – Я несколько раз моргаю, глядя, как шок на его лице сменяется пониманием.

И, ухмыльнувшись, я добавляю:

– Я говорю прямо, чтобы ты знал, как обстоят дела.

Этой ночью в постели Джим меня приобнял, а я положила голову ему на плечо. С таким же успехом он мог быть полностью одет – на нем были майка и пижамные штаны, но и я была вся укутана в длинную ночнушку, которую натянула поверх лифчика, к тому же на мне были огромные «бабушкины» трусы. Поначалу нам было неудобно, но я успокоилась, ощутив знакомый запах простой, дешевой мятной зубной пасты Джима. Когда я взяла его за руку и положила его ладонь себе на живот, где начали свой путь две наши дочери, он тоже расслабился. Кожа его загрубела, не то что мягкие пальцы Маркуса, но ведь я знаю натруженные руки этого мужчины так же хорошо, как свои собственные. И это руки честного человека.

На его безымянном пальце, так же как и на моем, нет обручального кольца – я решила снять золотое украшение, напоминающее мне о моей второй свадьбе, прежде чем лечь спать. Когда я его снимала, то невольно напряглась всем телом; мне казалось, что я предаю Маркуса, особенно если он еще жив, и вообще изменяю ему с другим мужчиной. Но я не позволила его образу надолго задержаться в моем сознании. Я решила, что поутру позволю раскаянию и сожалениям вернуться. Но эта ночь должна быть нашей с Джимом, без теней прошлого и третьих лишних в нашей постели. Последний раз, когда мы с Джимом спали в одной кровати, не считая ночи в фургоне, был последним днем нашей совместной жизни. И хотя раньше нас никогда не беспокоило, что девочки спят в своих комнатах недалеко от нас, то теперь все было иначе.

– Мы можем не торопиться, если не хочешь. Нам некуда спешить.

В ответ я потянулась к нему и поцеловала в губы, позволив себе продлить поцелуй подольше. Не думала, что Джим отреагирует с такой охотой. Это удивило нас обоих. И, когда его холодные руки проникли под мою почти пуританскую ночнушку, я, к своему удивлению, не напряглась. Мне хотелось быть любимой и желанной. А с Джимом я могла быть самой собой. С ним мне не надо соревноваться за внимание с другими женщинами, и от этой мысли я испытала настоящее умиротворение. Меня Джиму достаточно. И мне не хотелось быть стройнее, моложе или красивее. Для Джима я уже обладала всеми этими качествами. И знание, что Джим считает мое присутствие большой удачей, ужасно возбуждало. Это чувство я ни на что бы не променяла. Я долгое время была по ту сторону баррикад, я была «счастливицей», которой повезло с Маркусом, хотя это он ухаживал за мной. Но по сути это я за ним гонялась.

Джим стянул пижамные штаны и уже готов был снять с меня трусы, как вдруг остановился и смущенно улыбнулся в приглушенном свете ночника. Мне было почти стыдно смотреть на его эрекцию, хотя я и чувствовала ее бедром. Странно, будто мы снова стали молодыми. Я выходила замуж не девственницей, но все же в те времена мы только начинали исследовать тела друг друга.

– Неужели я все время говорил тебе, что со мной все в порядке и мне незачем меняться? – задумался он серьезно, а в его тоне послышались самоуничижение и сожаление.

Я тихо киваю, но молчу, не желая испортить момент.

– Чушь собачья. Неудивительно, что ты не могла меня выносить, – продолжил он тем же тоном, только теперь победно помахал моими трусами над головой. Обрадованная его словами, я засмеялась вместе с ним.

– Я вел себя как мальчишка. Помнишь, как я говорил тебе, что ты заслуживаешь лучшего?

– Помню, – соглашаюсь я, предаваясь воспоминаниям.

– Отныне я буду тем мужчиной, который тебя заслуживает.

– Это еще одно твое нерушимое обещание? – выдыхаю я, возбуждаясь так сильно, как никогда не возбуждалась с Джимом. Не знаю, почему на сей раз все было иначе. Просто было. И мы оба это чувствовали.