Жуа и Элис не терпится уйти, но я слышу треск полицейской рации за воротами. Я настаиваю, что надо убрать все следы нашего посещения.

Последней я спрыгиваю на бетонную площадку в переулке.

– Кто там? – Элис указывает рукой.

Примерно в сотне ярдов от нас в полутьме маячит мужская фигура. Мотыльки, ночные спутники луны, гибнут в своем безумии, летя на уличный фонарь над его головой, обманутые искусственным светом. В их древней ДНК, как и в нашей, заложено стремление к блеску, к ложному компасу.

– Говорила же, Бубба Ганз установил за мной слежку, – бормочет Жуа, оглядываясь через плечо.

Мужчина не двигается с места, даже когда мы переходим на бег, даже когда сворачиваем за угол, увеличивая скорость, и еще три раза сворачиваем.

Я не говорю Жуа, что мельком разглядела его лицо.

Не говорю ей, что нельзя заметить профессионала, если он сам этого не захочет.

А Шарп хочет, чтобы я знала.

Элис забралась на заднее сиденье джипа и положила руку на консоль ладонью кверху. Я сижу за рулем вполоборота и завязываю выцветшую фенечку у нее на запястье. Она взмолилась, чтобы я отдала ей браслет, после того как я рассказала ей, как он ко мне попал и что отец – ее возможный отец – хранил его все эти годы. Я сказала ей, что Маркус Соломон дежурит в пустой комнате дочери и отказывается продавать особняк в надежде, что когда-нибудь она вернется.

Жуа на пассажирском сиденье глядит прямо перед собой, не желая смотреть, как я завязываю узелок, словно это простое действие важнее, чем кажется. Я велела ей смотреть в зеркало заднего вида, хотя и не тешу себя иллюзией, что мы оторвемся от Шарпа.

Жуа вбивает в мой навигатор адрес своей квартиры, не зная, как доехать туда из этой части города. Я предлагаю ей заплатить за проживание в отеле, чтобы они могли спокойно поспать. Мой дом сейчас не самое безопасное место.

– Я снимаю квартирку в закрытом жилом комплексе, – говорит она. – Я трачу на нее почти все деньги, которые платит мне Бубба Ганз, половину уж точно. Приходится защищать себя от его чокнутых ненавистников. Его предыдущая помощница переезжала трижды.

Спустя десять минут я торможу рядом с одним из самых привилегированных старинных зданий в Форт-Уэрте. Смотрю сквозь высокую резную изгородь с медными флеронами. Венецианские арки утопают в зелени дубов. Знаменитый телевизионный шеф-повар и легенда джаза выбрали этот дом своим пристанищем. Бывший президент арендует верхний этаж для гостей. Ходят слухи, что миллиардер – владелец ранчо навещает здесь свою балерину.

Жуа кивает на мужчину в будке охранника:

– Бывший «Зеленый берет».

Я паркуюсь на стоянке, и внезапно на меня накатывает решимость.

– Ты должна вернуться, – говорю я Жуа.

– Мне не надо повторять дважды.

– Не домой. К Буббе Ганзу. На работу. Унижайся, извиняйся, говори, что ничего мне не рассказывала или рассказала, но я тебя провела. Скажи ему, что он для тебя учитель, отец, Господь Бог. Кто угодно. Скажи, что хочешь лично сжечь меня на костре в «Твиттере», на его шоу, живьем. У меня появился план, как найти того, кто похитил твою сестру.

Пока еще очень сырой, но все же план.

– У меня тоже есть план, – говорит она. – Забронировать два билета до Портленда.

– Жуа, мне нужно, чтобы ты пригласила меня на его программу на радио «Сириус».

– Ты шутишь? Он никогда не позволит тебе вернуться, тем более в прямом эфире. Одно дело – его случайные появления на «Ютубе», другое – программа, для которой он тщательно отбирает материал. Это жемчужина в его короне. Ты слишком сильный противник. Он создал тебя, а теперь думает, как сровнять с землей твою могилу.

– Мне необязательно быть там гостем. Я просто загляну на огонек. Скажи ему, что ты лично проверишь всех и что звонить будут одни фанаты, – настаиваю я. – У этой программы будет самый высокий рейтинг за всю историю, потому что некий анонимный источник утверждает, что у нее появилась новая информация по делу Лиззи Соломон, которую она готова сообщить в прямом эфире.

– Что за новая информация? Я не вижу в этом смысла. Как тебе удалось добиться того, чего не смогла твоя мать, чего даже я не сумела, полгода хакерствуя и продюсируя его шоу?

– Смысл в том, что невиновная женщина не должна сидеть в тюрьме за преступление, которого не совершала. Смысл в том, что похититель должен ответить за свое преступление. А твоя сестра заслуживает того, чтобы знать, кто она на самом деле. Мы все связаны, все отмечены, Жуа.

Элис наклоняется вперед:

– Пожалуйста, послушай ее. Нашей семье придет конец, если я вернусь домой и буду делать вид, будто ничего не случилось. Ты не сможешь изменить то, что я – это я. – Она кладет руку на плечо Жуа. – Не пугайся, но я вспомнила палатку на заднем дворе Вивви до того, как ее увидела. Мне кажется, я… я была там.

Это правда звучит нелепо. И все же я наизусть помню рисунок Эмм. Колючее черное небо, рябая луна, девочка на первом плане, которая выбивается из общей картины.

Я наблюдаю, как меняется лицо Жуа. Она верит, что молчание ее матери отдает зловонием правды, верит в альбомы, где нет лица Лиззи, в исследования ДНК, которые не лгали про О. Джей Симпсона[73] и не лгут про Элис. А не верит она в то, что у меня с ее сестрой есть мистическая связь.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, – говорит она наконец. – Его жестокость. То, с чем мне пришлось мириться. Из-за него я чувствую себя… нечистой. – В ее руке позвякивает брелок, украшенный радужным флагом. – Бога ради, я лесбиянка! Если бы он узнал, то уволил бы меня, не сходя с места.

– Держу пари, ему наплевать. Ты, как никто, знаешь, прежде всего он шоумен. Он не из тех, кто хоть во что-нибудь верит.

Жуа распахивает пассажирскую дверцу.

Пауза.

– Ладно, – говорит она.

– Что?

Она резко поворачивает голову:

– Я сказала, что согласна. Ты не можешь раскрывать в эфире имя моей сестры и то, что она дочь Буббы Ганза и Никки Соломон. Ее не впутывай.

Я с облегчением киваю:

– Разумеется.

Жуа – исследовательница, сестра, хамелеон – замыкает круг.

– Прежде чем ты уйдешь, – говорю я нерешительно, – я хотела спросить. Ты упомянула, что моя мать называла похитителя Гаутамой.

– Верно. Я все ссылки перерыла, но не нашла в этом ни капли смысла.

– А не мог это быть Гауптман? – Я произношу имя по буквам. – В последние дни из-за опухоли маму порой было трудно понять.

Жуа колеблется:

– Наверное, мог. А что?

Я отмахиваюсь:

– Да ерунда.

Жуа сверлит меня своим бульдожьим взглядом. Согласие между нами слишком хрупкое, чтобы я могла пойти на попятную.

– Имя Гауптман встречается в журнале звонков моей матери, – объясняю я. – Это псевдоним. Она придумывала прозвища для клиентов, чтобы защитить их тайны и имена. Мне кажется, ей вполне могло прийти в голову это прозвище для обозначения похитителя. Бруно Гауптман был осужден за похищение и убийство ребенка Чарльза Линдберга. Это преступление случилось в прошлом веке, поставив американского героя на колени задолго до того, как стало известно о его симпатиях Гитлеру. Ее всегда завораживали детали дела Линдберга. Огромное количество писем с требованием выкупа. Конструкция лестницы под окном детской. Вероятность того, что в лесу в четырех милях от дома Линдбергов был найден мертвым другой младенец. Маму увлекала идея, что ребенок Линдбергов жив, несмотря на то что Бруно Гауптмана казнили на электрическом стуле. Это была одна из сказок, которые мама рассказывала мне на ночь.

Теперь уже я болтаю без умолку. По лицу Жуа я вижу, что она смущена, но все еще ждет объяснения, которого я не хочу ей давать.

– Видишь ли, мне не кажется, что тот звонок моей матери был вызван чем-то сверхъестественным, – говорю я неохотно. – Не думаю, что это был сон или видение. По-моему, кто-то из клиентов просто поделился с ней тайной, а она не захотела уносить ее с собой в могилу.