Оборачиваюсь. Слишком поздно. Энджел все видела.
Крик малышки достигает невообразимо высоких нот. В нескольких домах от нас что-то глухо ударяется о землю.
Мужские крики. Балка, глыба бетона, человек?.. Не имеет значения. Важно только то, что происходит в этом доме. За спиной Энджел в дверном проеме жмется Лола – розовощекая, сонная, уши заткнуты пальчиками.
– Пойду подгузник поменяю. А ты посмотри, что там снаружи происходит. – Мэгги перекладывает Беатрис на плечо и протягивает руку Лоле. – Пойдем, Ло. Оставим Энджел и тетю Оди одних на минутку.
На лице Мэгги написано: «Не подведи меня».
– Подвинь сюда стул, Энджел, – мягко предлагаю я, похлопав по столу рядом с собой.
Энджел мотает головой и усаживается напротив, на место Мэгги.
– Пожалуйста, помоги мне защитить тебя. И всех в этом доме, – тихо прошу я. Потом медленно открываю крышку ноутбука и поворачиваю его экраном к Энджел. – Это от него ты прячешься?
На мгновение Энджел застывает, завороженно глядя на заголовок: По словам соседей, она была доброй женщиной, которая любила готовить. Вся жизнь в одной фразе. Взгляд Энджел опускается к мутной фотографии мужчины с темной щетиной и смиренной улыбкой.
Она резко поворачивает экран обратно. Взгляд одинаковых глаз абсолютно непроницаем.
– Пить хочешь? – Не дожидаясь кивка, подхожу к холодильнику, наливаю стакан апельсинового сока и ставлю перед ней.
Я вижу ее шрамы так отчетливо, будто свои собственные. Шрам на лице, закрытый протезом, похожим на драгоценный камень. Шрам в горле, не дающий сказать ни слова. Шрам на сердце.
Сажусь на место, закрываю ноутбук и убираю его на пол. Энджел подносит стакан к губам.
– Когда ты лишилась глаза? В детстве?
Глупый вопрос. Она все еще ребенок.
– Мне ногу ампутировали в шестнадцать, – выпаливаю я. – Авария… Меня долго не могли найти. Ты тоже была одна, когда потеряла глаз? Человек с фотографии был там?
Никакой реакции.
Я слишком давлю на нее, делаю все не так, не по правилам.
Потому что времени нет.
– Если честно, по ночам я часто думаю: кто я? Смогу ли когда-нибудь избавиться от пустоты внутри? – говорю я наконец. – Мама умерла от рака до того, как я потеряла ногу. У меня были непростые отношения с отцом, который убивал людей, прикрываясь полицейским значком. И называл это «властью, данной Богом». В последний раз мы с ним виделись незадолго до его смерти, и я на него накричала. Сказала, что не узнаю́ его. А он совсем не знает, какая я. Ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Когда проснулась утром, он уже уехал на службу. Я собрала вещи, позвонила Мэгги, чтобы она отвезла меня в аэропорт, и уехала в колледж раньше времени. Спустя три недели отец умер. До этого мы поговорили всего раз – насчет какой-то бумажной волокиты со стипендией. Я бросила трубку. – Я достаю рюкзак из-под стула и расстегиваю передний карман. – Это письмо нашлось уже после его смерти. Сразу после нашей ссоры он засунул его в книгу, которую я читала, – на ту же страницу, где была закладка. Видимо, решил, что так я сразу его увижу. Но книжка оказалась скучная. Целых три недели он думал, что я прочла письмо и молчу. А все из-за скучной книги. Я так и не простила автора. Я переставляю его творения корешками внутрь в книжных магазинах. Краду в библиотеке и выбрасываю в мусор. Ты вот смеешься, а это правда. – Я достаю бумажный квадратик с потертыми краями. – Пусть у тебя хранится то, что отец написал обо мне. Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу себя. Такой, какой я хотела бы быть. – Я кладу письмо на стол между нами. – Ты знала, что отец Мэгги – мой дядя и священник? Когда я была маленькой, он в своих проповедях постоянно говорил, что все предопределено. И я думала: зачем быть хорошей и прилежной, если Бог уже решил, куда я попаду: в ад или в рай? Я могла час играть в такую игру с бананом: то возьму его в руки, то отложу, размышляя, стоит ли откусить кусочек. А когда наконец решалась, то гадала: предвидел ли Бог такой исход? Целый час, потраченный впустую, Энджел. Лучше бы пачку чипсов съела или потанцевала под дождем. Я не верю, что все предопределено, Энджел. Мы сами решаем, спустить курок или нет. Так помоги мне. Почему-то мне кажется, что судьба свела нас не случайно. У тебя нет глаза, у меня – ноги. Сейчас я во второй раз в жизни чувствую абсолютную уверенность, что Бог есть.
Теперь в дверях – Мэгги. Не знаю, как долго она так стоит и слушает. Наверняка где-то глубоко в ее памяти зарыто собственное воспоминание о летучей мыши, а не легенда, которую ей рассказали позже. И она помнит, как крыло касается ее розовой щечки, как я открываю окно, снимаю крышку с пластмассовой миски и выпускаю мышь.
Я закидываю рюкзак на плечо и встаю из-за стола.
Смаргиваю слезы, надеясь, что Энджел их не заметила, хотя знаю, что эта одноглазая девочка видит все.
– Мне надо поспать, – говорю я Мэгги. – По-нормальному. Если можно, я оставлю Энджел здесь еще на одну ночь. Попрошу патрульную машину проезжать тут время от времени. Звони, если что. Завтра вместе решим, что делать.
Мэгги кивает с облегчением. Истинная дочь священника – единственная оставшаяся любовь в моей жизни. Все четверо провожают меня до двери.
Я оглядываюсь всего раз. Пока жива, я буду помнить эту картинку в раме дверного проема. Резкие, четкие линии. Желтый, розовый, зеленый и фиолетовый цвета.
Сажусь в машину, а в ушах все еще звучат слова Мэгги.
Иди с миром.
Протез отстегнут. Шторы не пропускают солнце. Одеяло натянуто до подбородка. Мысли скачут.
Наше с Финном третье свидание. Он набрасывается на парня у бензоколонки, потому что тот крикнул мне вслед: «Майя!» Финну послышалось: «Хромая!» – а на самом деле парень звал свою дочь, которая ушла в туалет.
Подруга-однокурсница вручает мне откровенную розовую футболку в блестках с надписью «Рассказ про ногу – 50 баксов», потому что многие мужчины считали себя вправе подходить и задавать вопросы.
Прошлый год. Уайатт в столовой достает из щели в полу старую шпильку Труманелл. Его глаза влажнеют.
Отец замывает в кухонной раковине мою простыню, потому что нога под бинтами кровит.
Лола, в пиратской повязке на глазу и с пластмассовым ножиком во рту, кричит: «Я вооружена до жубов!»
Мэгги в белом у алтаря церкви, ее одиннадцатилетняя душа получает официальное благословение от отца.
Я на зернистых кадрах старого новостного репортажа, использованного в документалке: тощая фигурка на костылях впервые после аварии выковыливает на улицу, покидая стены парклендской больницы.
Прошлое Рождество. Расти оставляет на моем столе блестящую новенькую «беретту» с запиской: «Каждой девушке с одной ногой нужна третья рука».
Мы с бабушкой лущим фасоль. Она хмурит брови, когда я спрашиваю, правда ли под нашим крыльцом закопаны кости плохих людей, которых застрелили папа и дедушка. Так сказала девочка из детского сада.
Энджел в пыльном поле сдувает пушинки с одуванчиков, загадывает желания. Может, мои, хотя она не представляет, чего я желаю.
Мусор и пух разлетаются по шоссе.
И тут я понимаю.
Где копать.
Втыкаю старую отцовскую лопату в землю и думаю, что тень Труманелл неотступно следует за мной каждый день.
Она колибри, чье сердце бьется тысячу раз в минуту, военный самолет, который вот-вот разобьется, девушка-чирлидер, навечно застывшая в прыжке – руки и ноги раскинуты буквой V. Призрак в воздухе.
Кажется, что прошли дни с тех пор, как я уехала от Мэгги, хотя на самом деле – всего несколько часов. Я стою посреди владений Брэнсонов, в трех-четырех милях от дома; на горизонте гаснет лиловый отсвет заката. Фары пикапа освещают нужное место. Возможно, мои коллеги еще заканчивают обыск в доме, но маловероятно, что я на них наткнусь.
Они застряли на работе на всю ночь и даже дольше. И хотят одного: домой к семье, подкрепиться чем-нибудь горячим и забыться за дурацким сериалом. И я так выматывалась бесчисленное количество раз. Меня и сейчас тошнит от усталости. Сколько часов я спала за эти четыре дня? А за последние пять лет?
