Репортер клянется, что не назовет моего имени и в статье я предстану как «стойкая девушка, оказавшаяся в гуще событий во время расследования дела Одетты Такер», а не «одноглазая бедняжка, найденная в поле».
Он пододвигает диктофон ближе. Спрашивает про Мэгги.
Болезненный вопрос.
Потому что она чуть было меня не погубила.
В девять вечера Мэгги, как обычно, позвонила матери в дом престарелых, пока я сидела на диване в обнимку с ее дочерьми. Медсестра, как и всегда, включила громкую связь и вышла из комнаты.
Мэгги плакала. Сказала матери, что Одетта прислала меня, чтобы напомнить ей обо всем, что она не сделала. Ей просто нужно было выговориться кому-то, кто ее любит, пусть даже на следующий день мать ничего не вспомнит.
Мэгги не знала, что ее слушает еще кое-кто, кроме матери. Преподобный, часто навещавший жену, проскользнул в палату посреди разговора. Тихо сел в кресло и услышал, как Мэгги рассказывает про одноглазую девушку, которая прячется в Синем доме. А еще узнал, что Одетта вела дневник.
Затем он так же незаметно вышел. Медсестра сказала, что преподобный улыбнулся ей, пожелал доброй ночи и попросил принести жене еще одеяло.
Когда полчаса спустя он открыл свою Библию с тайником, там было два предмета.
Пистолет, который он зарядил.
И еще фотография – одна из серии.
Это ее отец Одетты хранил в ящике рабочего стола под замком, ключ от которого носил на шее.
Снимок, сделанный со странного ракурса, при лунном свете.
Обряд омовения, шестой по счету.
Двое мужчин: отец и дядя Одетты смывают с себя грехи в озере.
На обороте накорябано: «7 июня 2005».
Я рассказываю репортеру то, что узнала от Мэгги о дне исчезновения Одетты пять лет назад.
Мэгги приехала к матери в дом престарелых разделить с ней свое горе. Та коснулась родинки у нее на затылке. Как у твоего отца, на этом же месте.
Мэгги не помнила, чтобы у отца была родинка. Но в ее детстве пастору поставили диагноз – рак кожи. Возможно, родинку прижгли. А может, мать что-то перепутала из-за деменции.
Первым делом Мэгги попросила Расти очень внимательно посмотреть, нет ли у пастора шрамика на затылке. Его не оказалось.
Мэгги сказала Расти, что хуже всего не то, что в ней течет кровь Фрэнка Брэнсона, а то, что они с Одеттой не родственницы.
– Я верю Мэгги, – повторяю я репортеру. – Верю, что она ничего не знала.
– А преподобный? Ты сможешь его простить?
Финн ерзает на стуле. Я знаю: он никогда не простит.
Даже несмотря на то, что преподобный во многом признался в своих показаниях.
В том, что оставил лопату на крыльце. Одетта так и не постигла сути прощения.
Он же тогда позвонил, раскаиваясь и всхлипывая. Я был пьян. И той ночью чуть было не рассказал Одетте правду.
Он последовал за Одеттой в поле, где Уайатт закопал пистолет, из которого были убиты Труманелл и Фрэнк Брэнсон. Это была единственная задача Уайатта, и он ее провалил.
– Давайте на этом закончим! – Голос Финна гневно звенит в воздухе.
– Нет, я хочу ответить, – тихо говорю я.
Резко вдыхаю:
– Преподобный сказал, что это рука Господа направила его тогда к дому Брэнсонов. А его рука вынула глаз у Фрэнка Брэнсона – на память, – перед тем как набрать земли лопатой. И если бы пришлось, он сделал бы то же самое еще седмижды семьдесят раз, кем бы ни пришлось пожертвовать, и Господь простил бы его.
Я показываю ладонь с растопыренными пальцами, как у Труманелл.
– И еще он сказал, что эта рука, моя рука, и удар головой об пол в ванной стерли из его памяти то, что произошло с Одеттой в ту ночь. Я не позволю ему уйти от наказания.
Остаться бесстрастной не вышло. На последней фразе я срываюсь на писк.
Финн вскакивает со стула в углу. Беседа окончена.
Репортер кивает. Выключает диктофон и прячет его в рюкзак. Благодарит.
Но я знаю, о чем он думает.
Он считает, что я всего лишь оклахомская девчонка из трейлерного парка, которая угодила в небольшую передрягу.
И что мое обещание – лишь слова.
Так и есть. Ровно шесть слов.
Я перебираю в кармане обмахрившиеся края Одеттиного письма.
До начала занятий две недели, а я снова в Синем доме, несмотря на возражения Банни. Финн тоже не в восторге от этой идеи.
Я его упросила. Можно я доразбираю вещи? Мне нужно поставить точку. Я пообещала работать с девяти до пяти, как на обычной работе, а ночевать в отеле, а не в кладовке. Если Финна до сих пор беспокоит тот случайный поцелуй, со мной можно даже не пересекаться.
Он сказал, что оставит ключ под ковриком и чек на 750 долларов за работу.
Разумеется, я не в поисках душевного покоя сюда пришла. Его не существует для того, кто с десяти лет безуспешно пытается запечатать сургучом воспоминания о гибели матери. Я ищу то, что могли упустить тридцать восемь копов и криминалистов.
В то же мгновение, как я переступаю порог кухни, взгляд цепляется за пустоту среди книг на полке. Поваренная книга Бетти Крокер исчезла навсегда: ее в коробке вместе с другими уликами отвезли в специальный трейлер, предварительно просмотрев все страницы и взяв пробы для экспертизы, что не принесло существенных результатов. Без нее в кухне будто бы стало намного свободнее.
Открываю во всем доме жалюзи, впуская солнце.
Хорошо, что пол в ванной уже отмыли от крови, унесли мое «орудие», убрали следы дактилоскопического порошка и сняли белое одеяло-облако с кровати.
Методично обхожу дом, комнату за комнатой. Упаковываю старую жестяную банку из-под лент от пишущей машинки, полную шпилек, кружевное нижнее белье, соль для ванн, протез с фиолетовым лаком на ногтях и пять коробок патронов, найденных под неприколоченной доской пола.
Каждую ночь звонит Банни. И я говорю ей, что все идет отлично.
Каждую ночь я сплю в кладовке и снова ныряю в озеро с Одеттой и Труманелл. Звоню Расти и нечаянно бужу его. Он заверяет меня, что озеро прочесывали каждый год после исчезновения Труманелл, и приглашает заглянуть к нему в гости и поджарить бургеры на гриле.
На третье утро я снимаю портрет старика с его поста на стене у входной двери. Лестно чувствовать, что я вправе определить: мусор это или сокровище. Решаю, что ни то ни другое. Впрочем, как и каждая третья вещь в этом доме.
Переворачиваю картину. Побуревшая бумага крошится под пальцами. Кто-то вывел на ней: «Шериф Реджинальд (Реджи) Хорнблэк, 1829–1898».
Так вот кто этот угрюмый говнюк.
Расти упоминал его в одном из своих предвыборных интервью. Он баллотируется в мэры с программой, в которой обещает изменить имидж города, при этом яростно обличая клан Синего дома и предлагая, чтобы достоянием города отныне считались «кукуруза и доброта».
Под именем шерифа еле заметно накорябана схема. Посередине бумага разорвана. Прижимаю края друг к другу. Линии почти выцвели, так что едва разберешь, что нарисовано. Прямоугольники с номерами. Улица под названием «Птица-горюн».
Не сразу понимаю, что передо мной план кладбища. Один из прямоугольников помечен буквой «Т».
Вокруг старого надгробия разрослись одуванчики – маленькие желтые символы воскрешения. Такие же, как на могиле мамы.
Может, в этом есть глубокий смысл? И Бог посадил их не случайно? Не могу так думать, иначе возникает вопрос, зачем он направил две дробинки прямо в мой левый глаз.
Я однажды загуглила: один одуванчик может дать две тысячи семян. Две тысячи желаний. Если бы все эти миллиарды желаний сбывались, если бы одуванчики в самом деле обладали какой-то силой, я сейчас не смотрела бы, как судебные археологи аккуратно раскапывают могилу.
Расти тогда сказал, что найти могилу по земле на ботинках – все равно что искать иголку в миллионах стогов сена. Все становится намного проще, если один из тех двоих, кто копал могилу, оставил тебе карту.
