– Номер, пожалуйста, – произнесла Флоренс.

Ответа не последовало.

В маленьком помещении громко тикавшие часы показывали половину девятого. Флоренс их звук казался умиротворяющим. Они так и тикали во время затянувшейся паузы, пока Флоренс предавалась мечтам, а линия оставалась открытой.

– Номер, пожалуйста, – повторила Флоренс, очнувшись.

И потом случилось это.

Мужской голос, очень тихий, зашептал с отчаянной поспешностью:

– «Дюны». Дом Айртона. Помогите! – И за этими неясно прозвучавшими словами раздался револьверный выстрел.

В тот миг Флоренс не поняла, что это револьверный выстрел. Она лишь знала, что в наушниках треснуло, больно отдавшись в ушах, и показалось, что стальные иголки впились прямо в мозг. Вскочив со своего места перед коммутатором, она услышала стон, какое-то шарканье и громкий стук.

А потом тишина, только тикали часы.

Несмотря на охватившую Флоренс панику, она не растерялась. Она секунду постояла, держась за стол, и поглядела на часы, словно ища в них поддержки. Кивнула самой себе. Ее пальцы воткнули штекер перед другим номером.

– Полицейский участок Тониша, – ответил молодой, но весьма уверенный в собственной важности голос, – констебль Уимс на проводе.

– Альберт…

Тон голоса изменился.

– Разве я не говорил тебе, – торопливо забормотал он, – не названивать сюда, когда я…

– Но, Альберт, я не за этим! Случилось что-то ужасное! – Флоренс рассказала ему, что услышала. – Я подумала, лучше я…

– Очень хорошо, мисс. Спасибо. Мы все проверим.

На другом конце провода констебль Уимс положил трубку на рычаг, встревоженный, но полный сомнений. Он повторил услышанное сержанту, который в задумчивости поскреб массивный подбородок.

– Судья! – произнес он. – Может, и пустяки. Однако если кто-то пытался пристрелить старика, нам же достанется на орехи! Седлай свой велик, Берт, и дуй туда. Да побыстрее!

Констебль Уимс так и сделал. От полицейского участка Тониша до летнего домика судьи было примерно три четверти мили. Уимс преодолел бы их за четыре минуты, если бы кое-что его не задержало.

Уже давно стемнело. В начале вечера прошел дождь, и, хотя теперь прояснилось, теплый весенний вечер был безлунным и влажным. Черная асфальтовая дорога вдоль моря блестела в свете фонарика на руле велосипеда Уимса. Уличные фонари, отстоявшие друг от друга на двести ярдов, лишь подчеркивали и искажали темноту. Казалось, они клонятся в одну сторону, словно прибрежные деревья под постоянным морским бризом; в воздухе сильно и остро пахло морем, а в ушах Уимса стоял неумолчный грохот накатывавших приливных волн.

Он уже видел свет в окнах домика судьи чуть дальше впереди и справа от себя, когда вдруг заметил, что прямо на него светят фары автомобиля. Машина стояла на обочине встречной полосы.

– Констебль! – окликнул его мужской голос. – Послушайте, констебль!

Уимс автоматически затормозил, поставив на землю одну ногу, чтобы не упасть.

– Я как раз ехал к вам, хотел сообщить, – продолжал голос. – Тут один бродяга… пьяный… мы с доктором Феллоузом…

Теперь Уимс узнал голос. Он принадлежал мистеру Фреду Барлоу, у которого тоже был здесь коттедж, чуть дальше по дороге в сторону залива Подкова. К мистеру Барлоу молодой Уимс питал безграничное, необыкновенное почтение, глубже которого оставалось лишь его благоговение перед судьей.

– Сэр, не могу сейчас задерживаться, – выговорил он, едва не задыхаясь от волнения. Преисполненный чувства собственной важности, он решил выказать доверие мистеру Барлоу как человеку, его заслуживающему. – Какая-то беда в доме господина судьи Айртона.

Голос из темноты переспросил резче:

– Беда?

– Стрельба, – уточнил Уимс, – как показалось телефонистке. Кого-то застрелили.

Берясь за руль и надавливая на педаль, Уимс увидел в свете фар, как мистер Барлоу обежал вокруг машины. Позже ему пришлось припомнить, какое выражение было на худощавом лице адвоката, освещенном с одной стороны: рот полуоткрыт, веки сощурены. Мистер Барлоу был в спортивной куртке, заляпанных грязью фланелевых брюках и без шляпы.

– Поезжайте! – угрюмо произнес Барлоу. – Гоните как дьявол! А я следом за вами.

Изо всех сил нажимая на педали, Уимс увидел, что его попутчик несется рядом длинными прыжками, дающимися ему как будто без усилий. Уимсу показалось, негоже, что кто-то вот так бежит наравне с представителем закона. Это даже его потрясло. Он поднажал, чтобы вырваться вперед, однако Барлоу и не думал отставать. Уимс, задыхаясь, соскочил с велосипеда у калитки судьи Айртона, чтобы наткнуться на еще одну помеху.

Прямо перед калиткой стояла Констанция Айртон, смутный белый силуэт в темноте. Ее фигура колыхалась на фоне деревянного забора – ветер ерошил ей волосы и приклеивал к телу платье. В свете велосипедного фонарика Уимс увидел, что она плачет.

Барлоу просто стоял и смотрел на нее, и молчание нарушил констебль.

– Мисс, – произнес он, – в чем дело?

– Я не знаю, – ответила Констанция. – Не знаю! Вам лучше войти. Нет, не ходите туда!

Она протянула руку в тщетной попытке задержать его, но Уимс уже открыл калитку. В гостиной летнего дома горел свет: занавески на французских окнах были раздвинуты, и одно стояло приоткрытое. В этом свете было видно клочковатую траву и сырую землю перед домом. Уимс побежал к приоткрытому окну, Барлоу за ним следом.

Полицейский констебль Альберт Уимс был человек ответственный и трудолюбивый, но время от времени и ему доводилось вообразить себе что-нибудь несусветное. По дороге к дому он успел мысленно нарисовать картину произошедшего. В основном все сводилось к попытке покушения на жизнь судьи, и он оказывался на месте как раз вовремя, чтобы стать тем героем, который застигает преступника врасплох, одолевает его врукопашную и пожимает руку жертве, обязанной теперь протянуть достаточно долго, чтобы выразить свою благодарность через соответствующие инстанции.

Однако увидел он вовсе не это.

Покойник – мертвее не бывает – лежал лицом вниз на полу перед письменным столом у дальней стены комнаты. И это был вовсе не судья Айртон. Это был черноволосый мужчина в сером костюме. Убитый выстрелом в затылок, прямо над правым ухом.

В свете настольной лампы, желтом и ярком, было видно аккуратное отверстие рядом с линией роста волос и немного запекшейся крови. Пальцы покойного вцепились в ковер, словно когти хищника, и кожа на запястьях собралась складками. Стул рядом с письменным столом был опрокинут. Телефонный аппарат сбит на пол – он лежал рядом с жертвой, и снятая трубка сердито пищала рядом с ухом мертвеца.

Но не это заставило констебля Уимса оцепенеть от ужаса, словно он не мог поверить собственным глазам. А вид судьи Айртона, сидевшего в мягком кресле в какой-то полудюжине футов от мертвеца с револьвером в руке.

Судья Айртон дышал медленно и тяжело. Лицо его приобрело оттенок квашни, хотя маленькие глазки смотрели спокойно и как будто отрешенно. Револьвер, совсем маленький, был из полированной стали с черной прорезиненной рукоятью – он сверкал в свете настольной лампы и люстры под потолком. Словно только что осознав, что держит оружие, судья Айртон вытянул руку и с грохотом выронил его на шахматный столик рядом с собой.

Констебль Уимс услышал этот звук, как слышал грохот и шорох приливной волны за окном. Но все это не имело значения. Все это происходило где-то в пустоте. А первые слова, которые он выпалил, еще долго потом вспоминались всем остальным.

– Сэр, что же вы натворили?

Судья сделал глубокий вдох. Он сосредоточил взгляд маленьких глаз на Уимсе и кашлянул.

– В высшей степени неуместный вопрос, – заявил он.

Облегчение нахлынуло на Уимса.

– Знаю! – сказал Уимс, обратив внимание на цвет лица и черты человека, прижатого к ковру, и на его безукоризненный костюм. Он шагнул вперед. – Криминальный мир. Гангстеры. Ну, вы понимаете, что я имею в виду! Он пытался убить вас. А вы… ну, это же более чем естественно, сэр…