Фред помолчал, затем прибавил:
– Ловкий старый черт!
– Знаешь, милый, мне даже страшно, что ты догадался.
Он повернулся к ней:
– Но ты ведь больше никому об этом не рассказала?
– Рассказала. Я… я рассказывала доктору Феллу еще до того, как узнала о смерти Морелла. Я описала ему револьвер Синтии.
Она повторила, со всеми подробностями, все, что сообщила накануне вечером доктору Феллу.
– Но я все равно не понимаю до конца, – закончила она, плотнее закутываясь в купальный халат. – Даже если сэр Чарльз не признает оружие, предположим, это сделает кто-то другой. Например, сама Синтия. Или я.
– Ты сможешь клятвенно подтвердить, что этот тот самый револьвер?
– Н-нет.
– Разве защита в деле Ли не утверждала, что такого револьвера вовсе не существует?
– Да.
– Ну вот и все. Синтия не сможет просто так выйти и заявить: «Да, из этого револьвера я стреляла пять лет назад». И ты тоже не сможешь, если только не хочешь подкинуть ей проблем. Сэр Чарльз Хоули же скажет лишь, что вы обе с приветом. Нет. Гораций Айртон защитил себя со всех сторон. Они даже не догадаются никогда, где он раздобыл оружие.
– Но ведь доктор Фелл догадывается, мне кажется.
Фред насупился:
– Если и догадывается, Грэму он об этом точно не говорил. И это еще одна проблема. Если он догадывается, то почему мешкает?
– Вероятно, потому, что все еще не уверен в виновности судьи. Тебе так не кажется?
– После всех этих доводов разума, – ответил Фред, выдержав паузу, – после всех этих доводов здравого смысла – нет, не кажется.
Он поднялся с места. Остановился перед Джейн, глядя на нее сверху вниз.
В ее глазах светилась сумасшедшая радость, рот почти улыбался. Однако, когда он попытался взять ее руки в свои, она отстранилась.
– Не можем мы забыть обо всем этом? – спросил он.
– Нет. Ты сам знаешь, что не можем. Ни на минуту. Нет! Нет! Нет! Я не могу!
– Так долго пришлось искать тебя, Джейн.
– Так много времени у нас впереди.
– Кто знает.
– Почему ты так говоришь? – быстро спросила она.
Черное облако, так и не рассеявшееся с прошлого вечера, дрейфовало, снова окутывая его разум. Но теперь оно, похоже, расползлось, словно пролитые чернила. Оно поглотило его целиком. И ему стало еще хуже, потому что Джейн была так близко.
– Наверное, наступил час исповеди, – сказал он ей. – Так что, вероятно, и мне стоит признаться.
Она улыбнулась:
– Если это о прежних любовных похождениях…
– Нет. Ничего подобного, Джейн. Мне кажется, я вчера вечером мог убить человека.
Плотная и теплая тишина зимнего сада обрушилась на него, словно оглушительный рев. Он стоял, глядя на нее сверху, пристально и без улыбки. Для Джейн, которая была безгранично счастлива, его слова поначалу показались бессмысленными, но затем, когда он кивнул, ее словно ударили в самое сердце.
Она облизнула губы.
– Но не…
– Нет. – Его голос звучал твердо: размеренный, приятный баритон, который умел звенеть от искренности в суде. – Не Морелла. Он точно не на моей совести.
– Тогда кого?
– Черного Джеффа. Я его переехал своей машиной.
Она начала было подниматься, но потом села обратно.
– Бездомного?
– Да. Я кое-что рассказал об этом Грэму сегодня. Однако я рассказал ему не все.
Джейн торопливо наклонилась и раздавила сигарету о мраморный пол. Затем, кутаясь в халат и поджав под себя ноги, она поглядела ему в глаза с самым искренним сочувствием. Первый раз она не смогла понять, что выражает его лицо, она даже как будто испугалась.
– Так вот, – пробормотала она, – вот почему ты так странно выглядел за ланчем, когда они спрашивали тебя об этом!
– Ты заметила?
– Я замечаю все, что касается тебя, Фред. Расскажи мне. Что там произошло?
Он взмахнул рукой:
– Ладно. Джефф, шатаясь, вывалился из переулка Влюбленных и пошел прямо на мою машину…
– Значит, это был несчастный случай?
– Да. О, мне вряд ли грозит оказаться в тюрьме, если ты об этом. Но послушай. Я вышел и осмотрел его, перенес его на другую сторону дороги, как и рассказывал. Вернулся к машине за фонариком, как и рассказывал. И, как я и рассказывал, когда вернулся с фонариком, он исчез.
– Но, дорогой Фред! Если бы он был серьезно ранен, он же наверняка не встал бы и не ушел. Значит, он не мог сильно пострадать.
Он отвечал негромко:
– Не проси меня сейчас вдаваться в подробности. Они неприятные. Я могу рассказать только это. Я знаю, потому что видел собственными глазами, что раны несчастного Джеффа для большинства людей несовместимы с жизнью. Я, конечно же, собирался сообщить об этом констеблю Уимсу, когда он появился на своем велосипеде. На самом деле я и начал рассказывать. Но он перебил меня, заговорив о другом деле…
– И ты позабыл об этом случае?
– Да. В общем, насколько я понимаю, я позволил Джеффу уйти и умереть, не остановив его, не сообщив никому. И я молчал до сих пор. Положа руку на сердце, я этого не хотел, и я так и скажу своему ангелу-хранителю, если он выдвинет против меня обвинение. Но я жил просто в аду. От такого снятся кошмары.
– И как? – спросила Джейн после паузы.
– Что – «как»?
– Полегчало? – спросила Джейн улыбаясь.
Он утер лоб рукавом купального халата:
– Да, ты знаешь… Богом клянусь, полегчало!
– Сядь со мной, – попросила она. – Тебе нужен кто-то, чтобы выговориться. Кто-то, к кому ты мог бы обратить свою речь. Ты настолько впитал в себя учение Айртона, что еще несколько лет – и превратишься в набитое чучело, как та лосиная голова в гостиной у судьи. Ты говоришь: Черный Джефф встал и ушел; а я говорю: значит, он не мог сильно пострадать. Ты уверен, что это ты его сбил?
Он повернулся в волнении.
– Вот это-то самое странное. Поначалу я был готов поклясться, что не сбивал. Но потом, после того, когда я увидел…
– Раз уж ты так близко, – заметила Джейн, – мог бы меня поцеловать.
Спустя некоторое время Фред перевел дух, выпрямившись на скамейке, и заговорил безапелляционным тоном:
– Воскресенье в Англии долгие годы высмеивалось и охаивалось. Воскресная скука была мишенью для самых дешевых шуточек, еще более популярной, чем даже тещи и Королевская академия. Это недоразумение, утверждаю я, просто чудовищно. И собираюсь написать по этому поводу разоблачительное эссе. Если уж сегодняшний воскресный вечер скучен, дорогая моя, то все, что я могу сказать с должной сдержанностью…
Он умолк, потому что она вдруг резко выпрямилась.
– Воскресенье! – воскликнула она.
– Все правильно. И что с того?
– Воскресенье! – повторила Джейн. – Бар и бассейн закрываются вовсе не в одиннадцать. Они закрываются в десять! Служащие все запирают. А сейчас уже, должно быть, почти одиннадцать!
Он присвистнул.
– Значит, всех твоих гостей, – заметил он не без удовольствия, – давным-давно прогнали домой? Ну-ну.
– Но, Фред, милый, если мы не сможем забрать свою одежду…
– Лично у меня, ведьма моя (да, я сказал «ведьма»), от подобной перспективы захватывает дух. Не вижу насущной необходимости в большем количестве одежды, чем на нас сейчас. Совсем наоборот, как заметил кто-то, но это так, между прочим.
– Ты и домой в халате поедешь?
– Не важно. Мы что-нибудь раскопаем. Идем.
Осмысливая случившееся позже, Фред вспомнил, что уже какое-то время не видел света в других частях зимнего сада. Он открыл дверь с матовым стеклом в примыкающую к ним секцию.
Темнота.
Остальные двери стояли распахнутыми во всей анфиладе зимнего сада и казались призраками в темноте. В самом конце, со стороны бассейна, слабо пробивался какой-то свет.
Они на ощупь двинулись на него, ощущая на лице неприятное прикосновение каких-то мохнатых усиков, и выбрались в помещение с бассейном. Лишь одна маленькая лампочка под потолком в центре просторного купола горела – очевидно, дежурная, оставленная на всю ночь.
Ее отражение было разбросано светящимися точками в тусклых, потемневших зеркалах. Оно же дрожало на едва заметной ряби воды в бассейне, матово-зеленой. И растекалось по контурам пляжных шезлонгов и столов, подергивая их вуалью теней. Все вокруг выглядело аккуратно прибранным, прохладным и слегка зловещим. Двери «Американского бара» были закрыты и заперты.
