Раздобыть револьвер из того источника, который никак не свяжут с тобой. Подкараулить жертву там, где никто тебя не увидит. Застрелить и уйти. Тебя могут заподозрить. Могут задать неудобные вопросы. Однако не смогут ничего доказать.
И вот этот человек, Гораций Айртон, велел Энтони Мореллу прийти к нему домой по дороге вдоль берега – и сказал, когда ему прийти. На следующий день он отправился в Лондон, украл полностью заряженное оружие из источника, о котором мы догадываемся, и вернулся в свой летний дом.
Вскоре после восьми вечера он надел перчатки, положил револьвер в карман и вышел из дома. Он отправился задворками, через луг – куда? В переулок Влюбленных, разумеется. Это единственная боковая дорога, пересекающая главное шоссе между этим местом и Тонишем. Там высокие обочины, в тени которых можно дожидаться незамеченным, пока не появится жертва. Этот выбор был неизбежен.
Примерно в восемнадцать минут девятого Морелл появился. Гораций Айртон не стал тратить даром время и слова. Он вышел из переулка и вынул из кармана револьвер. Морелл увидел его в свете уличного фонаря и все понял. Морелл развернулся и побежал через дорогу наискосок, подальше от него и в сторону дюн. Гораций Айртон выстрелил. Морелл сделал еще шаг и упал. Убийца подошел к нему, лежавшему на краю дюны, бросил оружие рядом с ним, развернулся и неторопливо удалился тем же путем, каким пришел.
Тем временем все тот же старый как мир случай неожиданно вмешался: непредусмотренный свидетель. Констанция Айртон решила в тот вечер навестить отца. У нее в машине закончился бензин. Она пошла к дому пешком и никого там не застала. Она внезапно вспомнила, что сегодня суббота и отец, должно быть, в Лондоне. Потому она решила пройти пешком небольшое расстояние до Тониша, чтобы сесть там на автобус.
И она увидела, как все случилось.
Когда она увидела, как ее отец уходит, она – мне так кажется – обезумела. Она не смогла и не стала подходить к Мореллу, который, как она считала на тот момент, вполне заслужил то, что получил. Она сама едва держалась на ногах. Она хотела помощи, как и всегда. Вспомнив о телефонной будке, она пробежала по переулку и попыталась дозвониться до Тонтона.
И потому она не увидела факта, превратившего все это происшествие в настоящий кошмар.
Доктор Фелл умолк.
Судья Айртон сидел неподвижно, сложив руки на животе, пока за окнами бушевал шторм.
– И что же ей не удалось увидеть? – спросил он.
– Что Морелл не умер, – ответил доктор Фелл.
Судья Айртон закрыл глаза. Судорога прошла по его лицу, только это была судорога понимания, шок от прозрения. Он открыл глаза и произнес:
– Вы хотите, чтобы я поверил, будто бы человек с пулей в голове мог не умереть?
– А разве я не предупреждал, что это невероятная история? – спросил доктор Фелл с некоторым оживлением. – Разве не сказал, что никто не поверит? – Его тон переменился. – Впрочем, это вполне обыденный случай для судебной медицины. Джон Уилкис Бут, убийца президента Линкольна, еще какое-то время ходил и говорил примерно с таким же ранением, прежде чем умереть. Гросс описывает случай, когда мужчина, в голове которого засело четыре с половиной дюйма стали, даже умудрился выздороветь после того. Тейлор перечисляет несколько подобных фактов, самый интересный из которых с медицинской точки зрения…
– Увольте меня от перечисления авторитетов, будет достаточно, если вы просто объясните.
– Морелл, – просто произнес доктор Фелл, – на тот момент не умер. Он был, по сути, покойник, однако он этого не сознавал. В тот момент он был жив и вне себя от злости.
– Вот как!
– Что же случилось с Энтони Мореллом, урожденным Морелли? Когда его ошеломленный разум снова заработал и он кое-как сполз с песчаной дюны, что он понял?
Снова случилось то, что уже случалось раньше. Он попытался ловко разыграть кое-кого, а в ответ получил револьверную пулю. Судья Айртон – непогрешимый, всемогущий, человек, которого Морелл ненавидит, – пытался застрелить его. Но если он сообщит об этом полиции, поверят ли ему? Нет. Еще меньше, чем в случае с Ли, когда сильные мира сего объединились, чтобы высмеять и опозорить его. Однако на сей раз это не сойдет им с рук. На сей раз, видят все боги Сицилии, он повернет дело в свою пользу.
Доктор Фелл помолчал.
– Дорогой мой сэр, – продолжил он, поудобнее усаживаясь в кресле и всем своим видом выражая изумление, – неужели вы хоть на мгновение поверили, что весь этот фокус-покус с телефоном и жевательной резинкой – в духе Фреда Барлоу? Неужели вы, юрист, скажете, что это соответствует его психологическому портрету? Я бы ответил – нет. Я бы сказал, что есть только один человек, который на такое способен. Это вполне в духе Морелла.
Судья Айртон не стал ничего комментировать.
– И его намерением, по вашему мнению, – произнес судья, – было…
– Предоставить железобетонные доказательства, когда потом он выступит с обвинениями, что это вы стреляли в него.
– А!
– Кто-то однажды охарактеризовал Морелла как «недоделанного Борджиа». Его поверенный заявляет, что он придумывал самые замысловатые планы в духе Макиавелли, чтобы отомстить тем, кто относился к нему с пренебрежением или оскорблял его. Так вот, то, что вы сделали с ним, мягко говоря, походило на оскорбление. Вы согласны?
– Продолжайте.
– И вот ему предоставляется шанс. Он обязан добраться до дома раньше, чем туда неспешным шагом добредете вы. Он поднимает револьвер, замечает, какого он калибра, и кладет в карман. Он торопливо шагает вдоль шоссе. И он, сэр, в итоге действительно добрался до места в двадцать пять минут девятого. Если бы ваша дочь стояла у калитки, она увидела бы его, жующего резинку и злого как черт, входящего в дом, чтобы взять наконец реванш.
Это Морелл специально совершил тот телефонный звонок и выстрелил во второй раз. Однако, когда он просил о помощи, он действительно нуждался в ней. Это был конец. Замаскировав дырку от пули жвачкой, он лишился последних сил. Револьвер, который он обернул носовым платком, чтобы не оставить отпечатков, выпал из его руки. Кресло перевернулось под ним. И он упал мертвым рядом с разбитым телефоном.
Доктор Фелл сделал глубокий вдох.
– Представляю себе, как вы удивились, – прибавил он, – вернувшись из кухни и обнаружив его там. Кстати, уместно ли здесь такое слово, как «удивление»?
Судья Айртон не стал вступать в лингвистическую дискуссию. Однако его губы едва заметно шевельнулись.
– Представляю себе, – неумолимо продолжал доктор Фелл, – как вы подняли револьвер и, наверное, снова немного удивились – самую малость, – обнаружив, что не хватает по-прежнему одного патрона. Представляю себе, как вы в ошеломлении опустились в кресло, пытаясь все осмыслить. Большинство убийц и вовсе спятили бы, если бы их жертва, оставленная в определенном месте, заявилась к ним домой.
– Вы многое домысливаете, – заметил судья.
– И ваша дочь тоже, – продолжал доктор Фелл, – была немало удивлена. Она оставила тщетные попытки куда-либо дозвониться и вернулась к дому кружным путем, потому что не могла, и не стала, еще раз проходить мимо тела Морелла. Она пришла вовремя – вот здесь я тешу свою фантазию, – чтобы услышать издалека второй выстрел. В кухне никого не было. Она обошла вокруг дома, заглянула в гостиную и увидела вас.
Что обеспечило ей одну реалистичную подробность, позже вставленную в ее рассказ, насчет включившегося верхнего света. Когда она заглядывала сюда в первый раз, проходя мимо, светила только одна маленькая лампа. А потом уже горели все огни.
Ее байка о том, как Морелл пришел в двадцать пять минут девятого, разумеется, попытка прикрыть вас, отвлекая внимание от переулка Влюбленных и подлинного времени убийства. Вы попали в скверное положение, когда она сказала об этом. Однако вы оказались бы в куда более скверном положении, узнай мы, что вы на самом деле совершили убийство раньше и в ином месте. К несчастью, прозорливый инспектор Грэм истолковал ее слова как попытку выгородить Барлоу. Вам это на руку. Однако за преступление повесят невиновного человека.
