– Нет, – медленно сказала она после паузы, – я не возражаю. Они бы так или иначе скоро об этом узнали. Они собираются допросить меня?
– Несомненно. Но это безопасно: у них нет ни малейшего представления, что надо делать. – Последовала еще одна пауза. – Полагаю, – задумчиво добавил Николас, – мне стоит нынче утром сходить на репетицию: интересно, как все примут эту новость.
Джин Уайтлегг проснулась, осторожно открыв один глаз, чтобы впустить впечатления нового дня в своей маленькой, обставленной шаткой современной мебелью комнатке в колледже, служившей одновременно спальней и гостиной, и некоторое время смотрела на каминную полку, уставленную небольшими фарфоровыми собачками и всевозможными деревянными зверушками, на окно, по которому струился дождь, превращая верхушки деревьев и красную кирпичную стену внизу в зыбкие фантастические образы, на гардероб, где она хранила скромную коллекцию своих нарядов, на портативный патефон с пластинками квартетов Бетховена, наваленными вокруг, на дешевые неряшливые репродукции Гогена на стенах, на книжный шкаф с продолговатыми тонкими томиками современной поэзии, с книгами по балету и театру, с пьесами Стриндберга, Одена, Эллиота, Брайди, Кокто[281], и на самом почетном месте на верхней полке, в одинаковых строгих черных переплетах – зачитанной подборкой произведений Роберта Уорнера. Ее взгляд на некоторое время задержался на них, задумчивый, сомневающийся; фразы из его пьес внезапно возникли в мозгу, персонажи заявили о себе помимо ее воли, множество невнятных, удивительных, неожиданных реплик, произносимых героями «под занавес», всплыло в ее памяти. Она села в постели, медленно поправила бретельку, упавшую с плеча, взглянула на часы и, обнаружив, что уже слишком поздно идти на завтрак, спустила стройные ноги с кровати, встала и начала внимательно разглядывать себя в большом, во весь рост, зеркале, вделанном во внутреннюю дверцу гардероба; что ж, она куда привлекательнее Изольды… Опомнившись, она попыталась мобилизовать все свои смутные и разрозненные знания об уголовном праве.
Раздался стук в дверь; то, что это был просто условный сигнал, возвещавший о появлении гостьи, подтвердилось стремительностью, с которой тотчас же вслед за ним в комнату вошла сама постучавшая. Это была Эстель Брайэнт, одна из самых богатых студенток, накрашенная и благоухающая духами «Шанель», элегантно и изысканно одетая, в отличие от большинства ей подобных, предпочитающих ботинки без каблуков и невыразительные твидовые юбки с блузками. Она плюхнулась на краешек постели в состоянии крайнего возбуждения.
– Дорогая, – сказала она, – ты слышала про Изольду?
Джин некоторое время молча смотрела на нее. Затем спросила:
– Про Изольду? Что именно?
– Убита, детка: «не в срок, без покаянья и причастья»[282], с дыркой от пули посреди лба. Вашей компашке в театре придется поискать новую молодую героиню. Если бы не бесконечная притягательность среднеанглийского, я бы подала заявление на эту должность. – Она лежала, опершись на локоть, и чтобы зажечь, наконец, сигарету, ей пришлось изловчиться.
– Где, Эстель? И когда? – спросила Джин. В ее голосе, как ни странно, не было ни тени любопытства.
– В Китсе[283], и не где-нибудь, а в спальне твоего разлюбезного Дональда. О боже, я не должна была этого говорить, правда? Вышло плохо.
Джин слабо улыбнулась.
– Ничего. Я совершенно случайно узнала, что Дональда в это время там не было. А кто, по их мнению, это сделал?
– Не могу понять, что ты находишь в этом молодом человеке, дорогая, – сказала Эстель, без всякой логики переменив тему. Ей потребовалось явное усилие, чтобы вспомнить вопрос Джин. – А, да, кто это сделал… Думаю, они не знают; или если и знают, то не говорят. Во всяком случае, они пока никого не арестовали.
– Слава богу.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, детка. Грязная история, если все, что я о ней слышала, правда. Но не хотелось бы оказаться на месте убийцы теперь, когда за дело взялся Фен; даже то, как он в пух и прах разделывает мои эссе, наводит ужас. – Она вдруг погрустнела. – Боже, как умен этот человек! Я мобилизовала всю тяжелую артиллерию Хартнелла[284] для тьюториалов с ним, но напрасно; он тоже кокетничает напропалую, но довольно неискренне. Бедная я! – Она вздохнула.
– Они не считают, что это Дональд, правда? – спросила Джин.
– Моя милая, я не посвящена в их секреты. Боже всемогущий, дитя мое, какое божественное белье! Откуда?
От обсуждения нижнего белья разговор плавно перешел к извечным женским разговорам о сексе.
Дональд Феллоуз открыл глаза и увидел груду беспорядочно наваленной одежды на стуле рядом с его постелью. В незнакомой обстановке комнаты для гостей ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, где он находится и почему. Прямо на него со стены над камином смотрела картина Брейгеля[285], до отказа набитая фламандскими крестьянами; очень плохая гравюра Хейдена[286] висела под ней; без них комната была бы совершенно безлика. У него раскалывалась голова, а во рту стоял мерзкий привкус. Он сел, обхватив руками голову, бормоча: «Господи, господи…» В дверь заглянул служитель, напомнивший ему, что завтрак будет через пять минут. С трудом заставляя себя вылезти из постели, он подумал, отстраненно и равнодушно, об Изольде – и еще о чем-то.
– Господи, о господи! – бормотал он. – Ну, кто бы только мог предположить… Поди пойми этих женщин.
Надевая шлепанцы и купальный халат, он все пережевывал эту, не отличающуюся особенной оригинальностью, мысль и наконец, выйдя на улицу под зонтом, направился к ванным.
Рэйчел Уэст одернула уголок пеньюара, соскользнувшего с ее бедра, и налила еще одну чашечку чая. Роберт, сидевший напротив в кресле, глядя на нее, подумал, что она не потеряла ни капли своей красоты за годы их знакомства. Сколько ей сейчас? Двадцать семь? Двадцать восемь? Но ее фигура все еще подтянутая, точеная, немного мальчишеская, и она не позволяет себе в силу долгого знакомства с ним пренебрегать своей внешностью ранним утром – время, когда жены, все равно, законные или незаконные, выглядят наихудшим образом; в сущности, у них было что-то вроде негласной договоренности об этом, перешедшей в привычку. Он рассказал ей о событиях минувшей ночи.
– Я чувствую себя немного виноватой за свое ужасное поведение в истории с тобой и этой девицей. Это было что-то вроде помешательства.
– Боюсь, я ничего не сделал, чтобы разрядить ситуацию. Но ее приход в мою комнату со стороны действительно выглядит некрасиво, даже полиция не преминула мне намекнуть, будто я спал с ней.
– Если бы я временно не потеряла рассудок…
– О, дорогая, не вспоминай об этом. Все уже кончено.
Рэйчел опечалилась.
– Да – именно кончено. Они догадываются, кто это сделал?
– Насколько мне удалось узнать, весьма смутно. Может быть, Фен, но он много притворяется, и поэтому трудно сказать. В любом случае, умоляю, давай оставим эту тему… Боюсь, полицейские тебя сегодня навестят.
– Надо ли… что-нибудь?..
– Что ты, нет! Мне нечего скрывать. Скажи им всю правду.
– Правда, насколько это касается меня, заключается в том – хорошо, дорогой, в том, что я не была в Северном Оксфорде прошлой ночью; это выдумка, прикрывающая мое отсутствие. После нашей с тобой ссоры мне было… так невыносимо плохо. Я должна была уйти куда-нибудь одна.
– Я бесчувственная скотина, вот я кто.
– Нет, дорогой, конечно, ты ни в чем не виноват. Но мне от этого было не легче. Я пошла в кино и смотрела какой-то отвратительный фильм.
