Иногда, спохватившись, он возвращался в спальню, и у Розы вдруг загоралась надежда. Она представляла себе, что сейчас муж сядет на краешек кровати, заговорит с ней, поделится своими тревогами, посулит, что их жизнь изменится к лучшему, пообещает сходить куда-нибудь вдвоем на романтическую прогулку или на ужин – куда угодно, – спросит, о чем она мечтает, о чем думает, чем хочет с ним поделиться. Но он останавливался на пороге, бросал ей что-то вроде: «Сегодня вечером я бы хотел на ужин бараний окорок по-бретонски, обожаю это блюдо», – улыбался и уходил восвояси. Роза оставалась одна, лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как кашляет, словно тяжелобольной туберкулезник, двигатель трактора под окном. Трактор уезжал, и на нее наваливалась тишина – как тяжелый тюк из ваты, как подушка, прижатая к лицу, грозящая задушить. Тогда Роза вставала и шла в ванную, подмывалась, оседлав биде, машинальными движениями, ни о чем не думая, тупо наблюдая, как тонкая струйка спермы, смешанная с водой, исчезает в отверстии для слива.

Вечером Кристиан получал заказанный окорок, хотя Роза не была великим кулинаром, иона тратила по несколько часов на то, чтобы найти нужный рецепт в книгах, которые ей отдала мать. Порой Роза задавалась вопросом, действительно ли мужу приходит блажь отведать баранину по-бретонски, налима по-арморикански, говядину по-строгановски или же он выбирает эти блюда нарочно, чтобы задать ей хлопот и потешиться, зная, как она из кожи вон лезет, стараясь приготовить, а потом раскритиковать половчее результат этих стараний. Сам Кристиан никогда ничего не готовил, но не стеснялся высказывать свое мнение о стряпне молодой жены, и в основном критика его была злой и неконструктивной: «Фу, какая гадость, это совсем невкусно и даже на вид неаппетитно, милая. А я-то думал, все женщины умеют хорошо готовить…» Или: «Оно холодное!» – «Неудивительно, Кристиан. Я подала ужин на стол, а ты вдруг ушел в огород и полчаса возился с компостом на грядке с помидорами!» – «И что? Ты не могла подогреть?» Или: «Моя мать готовила это по-другому». Или: «Мясо пересолено! Ты хочешь меня убить?!» Роза молчала, прикусив язык, чтобы ему не ответить, с трудом сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой ему в лицо. Если не нравится, пусть идет в ресторан или сам себе готовит, думала она. Кристиан каждый раз извинялся, но это ничего не меняло – злые слова уже были сказаны и сделали свое дело. Он вставал из-за стола, подходил сзади к ней, сидевшей на стуле, обнимал, склонившись, за талию, целовал в шею, а его загрубелые здоровенные ладони скользили вверх, к ее груди. Как будто после того, что он наговорил, она могла почувствовать хоть намек на желание. Роза высвобождалась из объятий, вставала и начинала убирать со стола. А Кристиан обиженно удалялся в спальню на время сиесты. Их разделяла непреодолимая пропасть.

Возможно, Кристиан и не был суеверным, но он привык крестить ножом хлеб, перед тем как разрезать, потому что так всегда делали в его семье. И не дай бог Розе было положить на стол багет в перевернутом виде – в Средние века хлеб таким образом откладывали для палача. Кристиан переворачивал багет как надо, устремлял на жену свирепый взгляд, но тотчас смягчал его улыбкой, словно в нем уживались два человека, добрый и злой, по очереди выражающие свои чувства.

Роза быстро поняла, что их брак для Кристиана не имеет особого значения. Все планы, которые он строил, касались только его персиковых, фиговых, сливовых деревьев, а деньги он зарабатывал, чтобы тратить их на покупку новых земель под сельскохозяйственные культуры или самых современных тракторов. Кристиан взял ее в спутницы жизни лишь для удовлетворения своих потребностей и материальных нужд: жена должна была готовить еду, стирать, убирать, заниматься с ним сексом и просто составлять компанию, избавляя от одиночества. Для компании так заводят домашнее животное, и в плане общения ему от Розы нужно было не больше, чем от собаки. А большего она и не могла ему дать.

Молодой человек работал днями напролет, допоздна, вечно ссылаясь то на посевную, то на сбор урожая. По вечерам он часто засыпал на диване. Разговаривать им было не о чем. Кристиан никогда не возил жену в город за покупками, они никогда не гуляли вместе, даже в садах вокруг дома, не ездили в отпуск.

«Фруктовые сады требуют заботы день и ночь! – отвечал он на упреки Розы. – Я работаю так много ради нашего блага. Работаю, чтобы мы с тобой были счастливы». И заключал ее в объятия, отчего Роза становилась снова беспомощной и безропотной, а он извинялся, называя себя простым фермером, грубияном, деревенщиной. В искусстве показного самоуничижения Кристиан достигал немыслимых высот, постепенно выставляя себя не палачом, а жертвой – признавал все свои ошибки, был донельзя строг к себе, мастерски подвергал свое поведение строжайшей самокритике, впадал в ложную скромность, преувеличивал до небес свои недостатки, так что Розе ничего не оставалось, как успокоить его, приложив пальчик к губам, когда он переходил всякие границы в самобичевании. В итоге у нее постепенно росло чувство вины, и под конец уже она сама начинала перед ним извиняться.

Розе было двадцать два года, и она задавалась вопросом: неужели такая жизнь станет ее уделом навсегда?

«Кто любит жизнь, не читает книги»[451].

Кристиан держал в руках экземпляр «Мадам Бовари», на полях которого Роза записала эти слова. Он нашел книгу на тумбочке у кровати и теперь размахивал ею перед носом жены, как грязной тряпкой:

– И что это значит? Что тебе жизнь не мила? Ведь ты только и делаешь, что читаешь целыми днями… – Он скривился, выражая презрение, смешанное с недоумением.

Кристиан определенно не понимал, что он делает жену несчастной. Бывают такие люди, которые не видят дальше собственного носа. Роза могла бы ему объяснить, что ей не мила вовсе не жизнь как таковая, а ее жизнь, та жизнь, которую ей приходится вести рядом с ним. Но сумел бы он уловить разницу?

– Это просто слова, – развела она руками. – Я иногда записываю чужие мысли и цитаты, которые кажутся мне красивыми.

– Кажутся тебе красивыми? – ехидно передразнил он. – Слишком много у тебя свободного времени, вот в чем дело.

Он презрительно покосился на четвертую сторонку обложки, где была напечатана аннотация: «Эмма Руо, воспитанная в монастыре, мечтает о сказочной жизни, как у принцесс со страниц слащавых любовных романов, которые она от скуки глотает один за другим. Она выходит замуж за доктора Бовари, но жизнь с ним для нее скучна и монотонна, а большего он не может ей дать…»

Кристиан швырнул книгу на пол, разве что не плюнув ей вслед, и ушел в другую комнату. Роза наклонилась и бережно, словно раненую птичку в ладони, подобрала роман в красивой обложке, раскрывшийся от удара о пол. Она не могла понять, откуда в этом мужчине столько злобы. Откуда столько ожесточения в человеке, которого она выбрала себе в мужья, с которым решила связать свою жизнь до конца дней. Книгу она положила на этажерку в гостиной, села на диван и слушала доносившийся из спальни храп Кристиана, а потом и сама пошла спать.

«Кто любит жизнь, не читает книги». Для Розы чтение было убежищем, куда можно сбежать, чтобы попытаться забыть о мрачной, тусклой, унылой жизни, на которую она сама подписалась, шагнув в ловушку супружеского быта, выстроенного вокруг нее мужем. В противовес этому она могла лишь отправиться в мир удивительных приключений, не покидая собственного дивана.

Роза перечитывала «Илиаду», снова и снова возвращалась к «Трем мушкетерам», бродила с Ирвингом по Альгамбре. Это параллельное существование, которое она научилась вести с детских лет, теперь спасало ее от погибели.

Она наконец поняла, почему ее мать не бросила работу после свадьбы – чтобы выходить в люди, общаться с ними, не сидеть дома в одиночестве, ожидая, когда вернется муж, которому только и нужно от жены, чтобы та ставила перед ним полную тарелку да раздвигала ноги.