[… ]

Мишель пришел в бешенство, когда я ответила ему, что не могу уйти от Кристиана.

[… ]

У Мишеля все чаще случаются приступы гнева.

В какой-то мере я его понимаю. Он сердится из-за меня. Я так и не смогла решиться порвать с Кристианом, а теперь ношу его ребенка. Гнев Мишеля – доказательство любви и бессилия что-либо изменить. Доказательство моей глупости.

Я злюсь на себя. Так злюсь… Я себя ненавижу.

[… ]

Сегодня мы с Мишелем назначили свидание в Урочище, неподалеку от П. Приехали туда на разных автобусах, чтобы не вызвать подозрений у знакомых, которые могли случайно попасться по дороге. Мы встретились на поляне среди густой травы.

Мишель подарил мне духи – «Шанель № 5». Я сказала ему, что это безумие, у него ведь совсем нет денег. Он экономил несколько месяцев, чтобы купить мне этот флакон нового модного парфюма. Потом он в очередной раз потребовал, чтобы я бросила мужа. Мгновение поколебавшись, я отказалась принять духи – вежливо и деликатно, как могла, – после чего сказала ему, что я беременна, на четвертом месяце, и не вправе уйти от отца ребенка, только не сейчас, потому что ребенку нужен отец, и тогда Мишель впал в ярость. Я никогда не видела его таким. Он схватил меня за запястья, начал сдергивать платье. Пуговицы разлетелись, ткань порвалась, он терзал мою одежду, как зверь. Я страшно перепугалась за ребенка и прикрывала живот обеими руками, а потом толкнула Мишеля изо всех сил, он упал на спину и ударился головой о камень. Говорят, материнский инстинкт может горы свернуть. Это правда. Я воспользовалась моментом, чтобы убежать. Бросилась прямиком в полицейский участок, хотела написать жалобу, но по дороге у меня было время подумать, и я поняла, что, если сейчас подам заявление на Мишеля, Кристиан обо всем узнает, а мне нельзя вот так разрушить свою жизнь. И когда я добралась до деревенского участкового, у меня уже сложилась в голове история про дикого зверя.

Такова уж человеческая природа: если не хочешь страдать, невольно начинаешь находить удовольствие в тоске, когда тебе тоскливо, погружаешься в нее с головой, барахтаешься, как в трясине, снова и снова мысленно переживаешь то, что тебя в нее повергло, все глубже заталкиваешь нож в рану и проворачиваешь его, чтобы сделалось еще больнее и можно было в полной мере ощутить масштаб собственного несчастья. Когда людям тоскливо, они любят добить себя депрессивной музыкой, которая еще основательнее загонит их в болото. Когда людям тоскливо, они намеренно доводят себя до слез, прокручивая в голове тяжелые сцены и тягостные мысли.

А меня просто вырвало.

Я не могла вообразить Мишеля в ярости. Не могла поверить, что он способен быть жестоким. Мне не удавалось представить, как он бьет Розу, в голове не укладывалось, что он поднял руку на беременную женщину. Но невеликий профессиональный опыт меня кое-чему научил: никогда нельзя с уверенностью сказать, на что способен человек. Самый что ни на есть ангельский облик может принадлежать демону. На моей памяти осталось немало уголовных историй о том, как милейшие люди с безупречным прошлым в один злосчастный день в приступе бешенства вдруг хватали нож и вонзали в жену, в мужа, в ребенка… Я и сама достаточно импульсивна, чтобы понимать таких людей нутром, на уровне чутья, и моя импульсивность может однажды превратить меня в зверя. Да-да, возможно, и я когда-нибудь переступлю черту, шагну в Зазеркалье и стану убийцей, как те люди из уголовных дел, милейшие дамы и господа с безупречным прошлым. Не исключено, что мы с ними одной крови и что мне предназначено убивать.

Но, едва голос разума закончил предъявлять свои доводы, эстафету приняло сердце, во мне словно бы развернулась великая битва добра со злом, любви с ненавистью. Жестокость Мишеля каким-то образом делала его живым, превращала в настоящего мужчину. Он больше не был богом, каким казался мне поначалу, он стал обычным человеком со своими слабостями, недостатками, мерзостями. Это его не красило, но отчасти оправдывало любые поступки, даже самые непростительные, неправедные и дурные. Куда больше меня теперь терзало иное открытие – то, что он был с другой, желал ее так же, как меня, водил ее в тот же ресторан, говорил ей те же слова и наверняка для нее тоже сделал из салфетки розу.

Сейчас, когда пишу эти строки, я прекрасно понимаю, насколько эгоистичной и наивной была в ту пору но позволю себе напомнить: мне было двадцать лет. Можно ли упрекать двадцатилетнюю девушку в том, что она ничего не ведает о делах любовных и думает только о себе? Я принадлежала, как мне открылось со временем, к тем женщинам, которые ревнуют мужчин к их прошлому, к любовницам, что был и у них раньше. Да, это глупо, ведь Мишелю исполнилось тридцать два, и, право слово, вполне естественно, правильно и даже обнадеживающе, что у него уже был роман, а возможно, и не один… Тем не менее, представляя его с Розой, которая с недавних пор присутствовала в моих мыслях денно и нощно, я невольно видела в их связи двойную измену, как будто они оба меня предали. Странно об этом говорить, но я успела сблизиться с мертвой Розой, и наши отношения вышли за рамки профессиональных. Женщина, которую я никогда не встречала в жизни и видела лишь на фотографии не лучшего качества, стала моей подругой после смерти. Я сама удивлялась столь странной идее и задавалась вопросом, не схожу ли я с ума. Так или иначе, мне нельзя было злиться ни на Мишеля, ни на Розу из-за их романа, я не имела на это права.

Я вылезла из ванны, убрала за собой, прополоскала рот и поплескала в лицо водой из-под крана. Потом подобрала осколки цветочного горшка и выбросила их в мусорную корзину. Сложила всю рассыпавшуюся землю в шляпную коробку, посадила туда розовый куст, который, к счастью, не пострадал, и, словно в знак извинения, щедро его полила. Если я люблю Мишеля, мне придется делить его с Розой, вернее, с памятью о ней, и это будет самый странный менаж а труа, самая необычная «жизнь втроем» из всех возможных.

Я изложила Клоду и Катрине свою версию того, как Мишель мог вырвать страницы из дневника Розы:

– Однажды утром Мишель, как обычно, работал на почте, а точнее, на складе, где сортируют письма. Когда он раскладывал корреспонденцию по разным ящикам, ему в руки попался пухлый конверт, который сразу привлек его внимание – Мишель узнал почерк Розы. В качестве адресата она указала Маризу Озёр, что еще больше раздразнило его любопытство. Мишеля охватило неодолимое желание узнать, что там внутри. Конверт был довольно тяжелый – значит, в нем лежало не только письмо. Сквозь бумагу прощупывалась книга или тетрадь. Всего-то и нужно было подержать конверт над паром от кипящей в кастрюле воды, после чего преспокойно открыть его, заглянуть внутрь, выяснить, что за тайны у невестки с золовкой, и снова запечатать конверт. Любопытство – ужасный порок, Мишель об этом знал, но Роза ведь могла что-то написать о нем самом. Он знал, что Роза с Маризой довольно близки. Если Мариза все узнает, это будет катастрофа. Никто не должен даже догадываться о его романе с Розой. Он сунул конверт в карман и продолжил сортировать почту. Вечером, вернувшись домой, Мишель вскипятил немного воды. В большом конверте оказались письмо и еще один конверт с предупреждением: «Вскрыть только в случае беды». Сердце Мишеля заколотилось сильнее. Он прочитал письмо, и сомнений в том, чем именно Роза хочет поделиться с Маризой, у него не осталось: Роза давала понять, что она в опасности. Мишель открыл второй конверт тем же способом, что и первый, и нашел в нем красную тетрадку. Ему достаточно было наспех пролистать страницы, чтобы убедиться: это личный дневник Розы. Тогда он уселся и принялся читать. Повествование его взбудоражило. Возможно, охваченный гневом, он даже хотел сжечь дневник Розы, но позднее его осенило: эти записи дают ему шанс, который нельзя упустить. Достаточно будет вырвать страницы, на которых речь идет о нем самом, а в остальном же повествование Розы свидетельствует об ухудшении отношений между ней и Кристианом, и прервется оно как раз на том месте, где она впервые упоминает о побоях. Да-да, читатель, не ведающий о том, что написано на вырванных страницах, может прийти к выводу, что Кристиан начал ее бить. Это будет вполне логично. И, если с Розой произойдет несчастье, все подозрения неизбежно обратятся на ее мужа. Это был подарок судьбы, от которого Мишель не мог отказаться. Он нашел подходящее место в повествовании и вырвал последующие страницы, где рассказывалось о нем – об их встрече с Розой, о завязавшихся отношениях, поначалу идиллических, затем о размолвках и, наконец, о том, как он напал на нее в Урочище. Виновником избиения Мишель тем самым назначил Кристиана. Он стер все следы собственного присутствия в жизни Розы, сделался невидимым, каким никогда еще не был со дня переезда во Францию. Когда с «редактурой текста», так сказать, было покончено, он положил красную тетрадь и письмо обратно в конверты и заново все запечатал. На следующий день Мишель принес послание Розы на почту и положил в нужный ящик для доставки. А ночью он спал безмятежным сном человека, который только что благополучно нашел решение проблемы.