Тут я почувствовала, что Кристиан пришел в замешательство. Он снова сел за столик, потому что я начала повышать голос, который у меня и так не слабый, и слушал не только с предельным вниманием, но даже – замечу, не рискуя ошибиться, – с некоторой опаской.

– В показаниях свидетелей, как опять же подсказывает мне память, говорится, что вы раздали своим людям подарки по случаю Рождества, а потом изволили приказать им взяться за работу, несмотря на праздник. У вас так заведено, что перед работой каждое утро нужно оставлять часы и украшения в шкафчиках, а затем уже надевать сапоги и идти на поля или в сады. Временем в течение дня распоряжаетесь вы сами – объявляете перерывы на отдых и на обед. Вы задаете распорядок дня, и работникам остается только слушаться вас, потому что сами они без часов во времени не ориентируются. Так было всегда, за исключением того дня, когда – какое совпадение! – знание точного времени понадобилось для того, чтобы обеспечить вам железное алиби. В тот день у каждого из работников-мужчин на руке появились красивые новенькие часы, которые вы им подарили, и произошло это, скорее всего, уже после того, как свои собственные часы они оставили в шкафчиках. Вы нарочно подождали, чтобы никто из них не заметил, что чудесные подарки… отстают на целый час. – Я рассмеялась, гордая собой, как никогда. – Подумать только, а ведь я всерьез рассматривала версию о том, что кто-то мог подкрутить стрелки на башенных часах мэрии! Ну разве не идиотка? Мне, знаете ли, сон приснился, месье Озёр. Да, есть у меня такой дар – порой я вижу вещие сны. Или, скажем так, упреждающие. Я унаследовала этот дар от отца, а он – от моего деда. Сон подсказал мне, что с часами что-то не так, но я не поняла, что именно и с какими. Думала, это башенные часы на здании мэрии у главной площади сломались и спешили на целый час или вы каким-то образом перевели на них стрелки. Я все слишком усложнила. Реальность, как это часто бывает, оказалась гораздо проще. А какие часы проще перевести? Башенные или наручные? Ответ очевиден.

Кристиан огляделся и снова пристально уставился на меня тяжелым взглядом.

– Согласно показаниям ваших работников мужского пола, – продолжила я, – двадцать пятого декабря вы отсутствовали между десятью и одиннадцатью часами утра. Розу Озёр задушили в одиннадцать тридцать одну а стало быть, вы оказались вне подозрений. Но если допустить, что вы перевели все подаренные наручные часы на час назад, как я уже сказала, тогда вас не было вовсе не между десятью и одиннадцатью, а между одиннадцатью и полуднем. Дорога от вашей фермы до города М. занимает сорок пять минут. Я это знаю, потому что засекла время, когда ехала к вам. Но на обратном пути мне удалось сократить это время на двадцать минут. Стало быть, вы выехали в одиннадцать, прибыли в город примерно в одиннадцать двадцать пять, углубились в толпу, отыскали в ней свою жену и убили ее. Впрочем, вы могли и сами привезти туда Розу. В этом случае вы сэкономили бы время на поисках, так что эта версия кажется мне более верной. Вы знали, что будет дождь – наверняка слушали прогноз погоды, – и решили, что такой денек отлично подойдет для убийства. Вы взяли с собой зонт, черные перчатки, а остальное запечатлено на фотографии, снятой репортером. Я пока не уверена только в одном – в том, что вы надели черные перчатки специально для того, чтобы подставить Мишеля. Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли это было так, ведь вы не могли знать, что именно в момент убийства репортер сфотографирует толпу. Я также не думаю, что перчатки вы взяли из-за холодной погоды. Когда я приезжала к вам под видом страхового агента, вы были на улице в коротких штанах и в рубашке, а стало быть, холодов не боитесь. Значит, вы просто не хотели оставить отпечатки пальцев на шее жены. До чего же вы омерзительны…

Он поаплодировал мне кончиками пальцев, чтобы не привлекать внимание посетителей вагона-ресторана, которых к этому моменту незаметным для нас образом прибавилось.

– Может, продолжим разговор в моем купе? – предложил Кристиан. – Здесь слишком много чужих ушей, к тому же я хочу показать вам кое-что интересное.

Он встал и зашагал прочь по проходу, не оборачиваясь, будто не сомневался ни на секунду, что я последую за ним. И разумеется, я последовала.

Кристиан осмотрел купе через застекленную дверцу, прежде чем войти. Там было пусто. Официант, наверное, еще не получил в вагоне-ресторане бутерброд, поэтому не привел Эдмона. Когда я вошла в купе, меня охватило странное чувство – смесь неловкости и тревоги, поначалу едва ощутимое напряжение в животе, мало-помалу ползущее вверх и сковывающее мышцы. Мне было все тяжелее дышать, но я постаралась скрыть нараставший страх.

Кристиан закрыл дверцу на задвижку, опустил шторку на окне и предложил мне присесть. Сам он занял место напротив, у окна. Пару секунд разглядывал уплывавший назад пейзаж, как будто вдруг остался один в купе или просто забыл про меня, но я знала, что это не так. Сейчас я занимала все его мысли, я стала главной его заботой и величайшей проблемой.

– Браво, мэтр, – произнес он наконец.

– Вы хотите сказать, что я права?

Он кивнул.

– И вы вот так просто это признаёте, месье Озёр?

– В суде бы не признал, конечно, если вы об этом. А так да, мои поздравления. Рукоплещу изо всех сил, в основном потому, что вы не можете доказать ровным счетом ничего из того, что мне рассказали. Ничего.

– Мне достаточно будет расспросить ваших работников, – ответила я на эти брошенные с гордыней и презрением слова. – Уверена, некоторые из них, если не все без исключения, должны были заметить, когда вернулись по домам, что их часы опаздывают на целый час… Шах, месье Озёр, – с улыбкой подвела я итог.

– Не советую их расспрашивать – выставите себя в очередной раз на посмешище.

– Почему же?

– Потому что в тот день после полудня я всем напомнил о правилах безопасности, которые действуют на моих землях, забрал у них браслеты и часы, подаренные мною утром, и разложил по шкафчикам, где они всегда оставляют свои вещи до конца рабочего дня. Как вы можете догадаться, заодно я выставил на всех часах правильное время… Ваше единственное доказательство моей вины улетучилось.

На этот раз пришел его черед улыбаться. Он устремил свинцовый взгляд мне в лицо, и я поежилась.

– Шах и мат, мэтр, – добавил Кристиан.

Да, именно этим мы сейчас и занимались – разыгрывали партию в шахматы, вернее, устроили турнир армрестлинга на шахматной доске без судей и присяжных.

– Вы своими умозаключениями с кем-нибудь поделились? – поинтересовался он и принялся рыться в карманах брюк – что-то искал.

– Нет, – ответила я, потому что вопрос застал меня врасплох. – Пока нет.

– С помощниками не обсуждали?

– Нет.

– Вот и славно.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела, как он достает из кармана пару черных перчаток – фирмы Бенуа Патриса, без сомнения. Моей любимой перчаточной фирмы. На память пришли мои собственные слова, которые я произносила на первом заседании у следственного судьи, и кровь застыла у меня в жилах: «Да, убийца Розы Озёр надел перчатки от Бенуа Патриса, также, как вы, как большинство сотрудников этого исправительного суда, и как многие жители нашего города, вероятно, поступили бы, если бы им надо было выйти на улицу в холодную погоду и, стоя на ледяном ветру, смотреть представление под открытым небом. И уж наверняка так поступил бы тот, кто собирался убить молодую женщину и не хотел оставлять отпечатков пальцев!»

Кристиан повернулся ко мне и начал медленно, палец за пальцем, натягивать на руки перчатки, пристально глядя мне в глаза. Он улыбался и повторял:

– Славно. Вот и славно.

Изумление уступило место шоку и оцепенению. Я уже не могла скрыть своей растерянности. Разинула рот и сделала глубокий вдох. Но он принял это за страх. И был прав – страх охватил все мое существо. Я хотела закричать, вскочить и броситься к дверце, распахнуть ее, помчаться по коридору с криком о помощи или забарабанить кулаками в соседнее купе, но меня словно парализовало – я не могла издать ни звука, не в силах была сделать ни единого жеста. Я сидела неподвижно и молча, замерла в состоянии кататонии, при этом пребывала в полном сознании и не потеряла способности соображать.