– Как думаешь, кто?
– Этого я не знаю, – сказала Цунэ, неопределенно улыбнувшись. – Поскольку я служанка, работавшая во внутренних покоях, мне также известно, что молодая госпожа была беременна. Да-да, молодая госпожа, которая практически не выходила наружу. Молодая госпожа, которая не выбиралась из своих покоев, куда, казалось бы, нет никакого доступа для мужчин, кроме членов семьи. О ее положении знали только Онобу и я, другие служанки ни сном ни духом. – Цунэ, многозначительно посверкивая глазами, улыбнулась.
Они втроем уже навещали Онобу, но эта женщина с земель семейства Асамуси, возрастом около сорока, оставалась невозмутимой и молчаливой, и особенно ничего не рассказывала.
– Что стало с ребенком молодой госпожи?
– К моменту как я уходила со службы, думаю, все оставалось по-прежнему. Поскольку доктор Ханада находился рядом, он, наверное, мог позаботиться об этом в любой момент.
– Кто мог бы быть отцом ребенка? Скажи прямо, как думаешь.
– Этого я не знаю. Однако мужчин, которые могли заходить во внутренние покои, всего трое, это: господин, старший брат и доктор Ханада.
– А друзья мужского пола господина Хироси?
– Во внутренние покои их не пускали.
Обнаружилось нечто удивительное, но наиболее важный человек – Хироси – сбежал за границу, а единственный, кто сейчас мог бы знать секрет дома Асамуси, садовник Дзинкити, пропал без вести. При таком раскладе, поскольку за границу ехать не было никакой возможности, оставалось отчаянно попытаться разыскать садовника. Синдзюро вновь посетил его родственников.
– Возможно, у Дзинкити остались какие-то друзья?
– Так ведь это, я же уже говорил, что он нагловатый, строил из себя важного, постоянно раздражал своих товарищей, у него не было ни одного приятеля. Может, он завел себе пару женщин, но, видимо, и с ними не складывалось, так как он хватался за всех подряд. Этот дурак ведь и не думал остепеняться. Все время ходил с таким лицом, мол, ничего не знаю. Женушка моя однажды попыталась проявить к нему доброту, а он только рассердился.
– Вон оно как. Что ж, тогда позвольте мне поговорить с вашей женой?
Жена его была довольно статной пятидесятилетней женщиной. Несмотря на то, что она приходилась женой простому ремесленнику, ее манеры и поведение отличались изяществом.
– Мне тоже ни разу не попадались на глаза знакомые или друзья Дзинкити, поэтому не могу ничего сказать по этому поводу. Сам он считал себя на две головы выше своих товарищей, ходил с надменным видом, так что друзей у него быть и не могло. Он даже не участвовал в болтовне со сверстниками, так что никто не знал, где Дзинкити, что он делает и о чем думает. На самом деле, мастер-то он хороший, поэтому я решила: была не была, и попыталась поговорить с соседской госпожой, принадлежавшей к сейчас уже обанкротившемуся, но в прошлом знатному самурайскому семейству с доходом в двести коку[524]. Это оказалась хорошо воспитанная, изящно сложенная дама, я попробовала завести разговор о том, что, возможно, она составит подходящую пару для Дзинкити, а он мне заявил, что засидевшаяся в девках дама из обедневшего самурайского семейства не может быть хорошей женой ремесленнику. Как он меня тогда разозлил! Вот же нахал! Однако он ведь образованный, хорошо умел и читать, и писать, и все твердил, что будет изучать западную науку или что хочет посмотреть западный справочник садовода, или что-то в этом роде, и часто хвастался такими идеями.
– Когда он работал в доме Асамуси, он навещал вас иногда?
– Редко, но временами заходил. После того, как ушел со службы в семье Асамуси, и вовсе ни разу не появлялся.
У Синдзюро складывалось стойкое ощущение, что все напрасно и разузнать ничего не удастся. Поэтому он смирился.
– На этом я умываю руки. Давайте уже заканчивать наше путешествие.
Тораноскэ лениво зевнул:
– Да-да, все без толку. Потратили кучу времени и денег, а не поймали даже мыши. Такое случается, когда внутренний взор замутнен. Я точно знал, что так и будет, еще до начала нашего путешествия.
– Нет, Идзумияма, это все не напрасно. Разве мы не узнали нечто очень важное?
– То, что Кикуко была беременна? Такие вещи всегда вскрываются, ведь любая служанка в доме обязательно это заметит.
– И хотя исчезновение Дзинкити – одно из двух самых главных происшествий, которые мы только что обнаружили, есть кое-что еще более важное. Вы забыли, господин Идзумияма? Вдова и Кикуко до этого происшествия воровством не занимались. – Синдзюро задорно рассмеялся. И затем добавил:
– Итак, завтра мы с вами отправимся в дом Асамуси. Остался последний день расследования.
До сих пор казалось, что им еще предстоит пройти долгий путь, и поэтому эти слова прозвучали неожиданно. Тораноскэ и Хананоя на мгновение остолбенели. Однако в конце концов Тораноскэ кивнул и сказал:
– А, так вот в чем дело. Виновник в деле с двумя жертвами с самого начала был очевиден. Это – вся семья Асамуси. Но этого недостаточно, чтобы разгадать загадки прошлого, верно, господин Синдзюро?
– Нет, скорее всего, это будет день, который положит конец всем загадкам. Вероятно, чрезвычайно мрачный день. Ну, что ж, до свидания.
Выслушав рассказ Тораноскэ, Кайсю еще полчаса молчал, продолжая кровопускание. Похоже, завтрак был недавно окончен, перед Тораноскэ валялись бамбуковые листья, в которых он принес еду[525].
– Эта вдова – женщина исключительно мудрая, смелая и сильная. Дела решает с нечеловеческой скоростью, не допуская ошибок. Хладнокровная и предусмотрительная – равных ее таланту во всей истории не сыскать. – Закончив эти неожиданные восхваления, он сделал паузу.
– Наличие проказы – это абсолютная выдумка. Существовала иная, куда более серьезная тайна, ради которой стоило терпеть позор клейма неизлечимой болезни. Безусловно Асамуси Гонроку не совершал самоубийства. Его убили. Виновник – старший сын Хироси. Когда речь идет о столь тяжком грехе, как отцеубийство, то, чтобы скрыть его, приходится пускать в ход любые средства, даже истории о проказе, безумии и самоубийстве, невзирая на возможный урон фамилии. Ошибкой стало то, что слугам излишне настойчиво внушали версию о проказе, безумии и смерти, но в той ситуации это была лучшая мера, которую можно применить. Сообразительная вдова и сама, наверное, заметила свою оплошность. Для того чтобы сокрыть отцеубийство, она уже разыграла карту с проказой, однако поняла, что не очень удачно это сделала, поэтому далее пришлось притворяться, что они скрывают проказу, иначе убийство главы могли раскрыть. Для этого и придумали трюк с клептоманией. Скрыть промах промахом, преступление – преступлением. Это вполне естественный человеческий прием, но она использовала его прямо наоборот. В самом деле, искусный человек. К несчастью, удача закончилась на том, что секрет знали Ханада и Ногуса, но даже самый сообразительный из нас не может действовать безупречно, когда его прижимают к стенке. Один человек не может со всем справиться. Для такой богатой семьи, как Асамуси, деньги, уплаченные вымогателям, – урон, сравнимый с укусом комара, но факт того, что кто-то в принципе знает секрет об отцеубийстве, перенести тяжелее. Отдав Кикуко в жены семейству Ханады, получится заткнуть рот одному, но остается еще Ногуса. Раз уж все равно убивать Ногусу, то логично убрать их обоих, вместе с Ханадой. Сама же уловка с убийством была придумана на основе увлечения Кадзуи фотографией. Нет лучшего способа заманить двух людей на скалу с подготовленной ловушкой, чем предлог их сфотографировать. Площадь особняка составляет более тридцати трех тысяч квадратных метров, так что к тому времени, когда люди снизу придут сообщить о случившемся, можно успеть замести следы.
Загадки одна за другой идеально начинали разгадываться, точно раскрывался один ларец за другим.
Позаимствовав проницательность Кайсю, Тораноскэ словно освободился от полусонного состояния и, переполняемый отвагой, помчался в Сироганэ, что находился неподалеку, чтобы опередить Синдзюро и с нетерпением ждать его прибытия у ворот дома Асамуси. Улыбаясь во весь рот, он переживал поистине блаженные, сонные мгновения, в результате которых, казалось, кости его таяли от удовольствия.
