Однако эти слова, мрачные и равнодушные, предвещали тяжелую поступь неминуемой трагедии. Мицуко даже изменилась в лице.
– Что у него за болезнь?
– Этого я не знаю.
– Тогда почему же вы говорите, что он скоро умрет?
Хидэнобу отвернулся:
– Таков закон: все живое должно умереть, – горько пробормотал он.
Мицуко неожиданно разозлилась:
– Настоящий монах! Так ты видишь мир и считаешь себя выше других!
Хидэнобу недовольно встал.
– Жить – легко. Умирать – тяжело, – едва слышно, но довольно четко прошептал он.
Затем, даже не взглянув на Мицуко, ушел.
Мицуко следовало сохранить этот разговор в тайне. Однако ей выпало случайно встретиться с Рёхаку. Он был беззаботным, словно просветленный монах, и простым; его осмотр путем измерения пульса казался странным и ненадежным, но сам он отличался веселым и открытым нравом, умея успокоить даже самого угрюмого человека.
Убедившись, что рядом больше никого нет, Мицуко, конечно, заговорила с ним:
– Я слышала, что господин Кадзэмори болен. Все так серьезно?
– Господин Кадзэмори болен уже очень-очень давно.
Такой туманный ответ заставил Мицуко почувствовать, что ее дурачат, отчего она рассердилась:
– Я спрашиваю, потому что очень волнуюсь! И несправедливо с вашей стороны так отвечать! Хидэнобу сказал, что он скоро умрет!
На лице всегда спокойного Рёхаку промелькнула паника. Его усы нервно зашевелились:
– Хидэнобу! Когда он говорил такое? Безумец! Нет, нет. Не может быть. Он никогда бы не сказал подобного!
Стерпеть такое уверенное отрицание от этого простака Мицуко не могла. Не стоило все-таки начинать этот разговор. Пока она находится в особняке, слухи о Кадзэмори должны оставаться под запретом даже для этого глупца.
Однако стоило Мицуко заговорить, как она уже не в силах была скрывать отчаяние:
– Он только что сказал мне об этом под глицинией. Я не лгу.
Видя, как серьезно и взволнованно смотрит на него Мицуко, Рёхаку взял себя в руки:
– Понятно. Так какой болезнью, по его словам, страдает господин Кадзэмори, что вскоре должен умереть?
– Я не спросила.
– Не смотрите такими страшными глазами. Если прекрасная молодая госпожа будет так смотреть, то я обращусь в камень. Я не самый лучший наставник, но сомневаюсь, что и Хидэнобу лучше меня. Насколько мне известно, господин Кадзэмори не при смерти. Я слышал, что чем круглее лицо монаха, тем менее мягкое у него сердце, но с каких пор он стал врачом? Монах из горного храма словно врач решает, кому жить, а кому умереть. Жадный монах! Хочет умертвить всех живых пациентов и присвоить их себе. И что еще он сказал?
– «Таков закон: все живое должно умереть» – он отвернулся и сказал это.
– Негодяй! Даже если ошибся, то всегда оправдается каким-нибудь словечком. Хороший ход. Даже завидую этому его оружию.
Рёхаку громко рассмеялся. С таким глупцом разговаривать бессмысленно. Однако Мицуко беспокоило то, что пробормотал Хидэнобу перед уходом. Как и фраза, которую бросила Кадзуэ, его слова были наполнены каким-то жутким пророческим смыслом.
Мицуко ждала, пока Рёхаку перестанет хохотать.
– Что смешного? Хидэнобу еще добавил что-то вроде: «Жить – легко. Умирать – тяжело».
Глаза Рёхаку округлились. Он на мгновение онемел. Но затем снова рассмеялся:
– Хидэнобу, должно быть, действительно сошел с ума. В китайских врачебных книгах его болезнь называется меланхолическим расстройством. В противоположность ей существует маниакальность, к которой склонен я.
Он криво улыбнулся. На том их разговор и закончился.
Однако в ту ночь Мицуко внезапно вызвали в покои дедушки. Уже одного присутствия этого человека, сидящего в маске напротив нее в комнате, где горела лишь пара свечей, хватало, чтобы начать нервничать. Но ее спросили лишь о том, что сказал ей Хидэнобу. Дедушка явно не собирался ругать ее, но допускать фамильярностей тоже не стремился. Нечего и говорить, что тело и разум Мицуко оцепенели, а излишняя эмоциональность и вовсе пропала. Она рассказала ему все как есть. Но из-за того, что он был в маске, Мицуко понятия не имела, как он отреагировал.
– Старайся больше не задавать вопросов о Кадзэмори, – предупредил дедушка, выслушав ее. Но стоило ей подумать, что на этом разговор закончится, как он продолжил: – Однако, должно быть, есть причина, из-за которой тебе стало интересно разузнать о нем. Расскажи мне, почему ты захотела узнать, как он живет.
Мицуко не осмелилась взглянуть в сияющие глаза за маской, но она чувствовала, что страшнее и могущественнее этого человека не существует. И Мицуко не могла спрятаться от него.
– Я слышала, что господин Кадзэмори не болен, но с ним обращаются как с сумасшедшим и держат взаперти.
– Кто?.. Кто сказал такую глупость?
– Госпожа Кадзуэ.
– Глупая девчонка. Кто и почему научил ее такому?
– Я не спросила. Она просто сказала: «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть».
– Что?
Восьмидесятитрехлетний старик был огромным как скала. И эта скала внезапно затряслась от раскатистого звонкого смеха.
– «Горе тому ребенку, у которого нет матери. Счастливо то дитя, у которого она есть», – громко повторил старик и снова рассмеялся. – А у нее, ни много ни мало, душа поэта. Но она глупа. Отныне ты не должна заблуждаться из-за слов жалких людишек. Однако нельзя было так долго скрывать это от тебя, сестры Фумихико. Я все объясню, потому слушай внимательно. Немыслимо, чтобы сумасшедший наследовал дела семьи. С момента рождения Фумихико решили, что он станет наследником вместо Кадзэмори. У меня хранится официальное завещание. Однако еще не настало время объявлять его наследником. Впредь помни об этом.
С этими словами дед отпустил изрядно напуганную Мицуко.
Казалось, слова дедушки должны были прояснить все тайны, но сомнения Мицуко все равно не развеялись. Девичья интуиция – дело тонкое. Искренний смех деда, такой громкий, что мог сотрясать горы, успокоил все ее волнения относительно поэтического предсказания Кадзуэ. Но на их месте возникло другое беспокойство, связанное со словами Хидэнобу. Когда она озвучила ее Рёхаку, у него округлились глаза и пропал дар речи. Мицуко пришла в замешательство. Слова Кадзуэ, может, и основаны на простых слухах. Но Хидэнобу не простой человек. Он единственный друг Кадзэмори с самого рождения. Он знает все его секреты. В его словах не может быть выдумки. Почему Рёхаку настолько удивился? Ведь во фразе Хидэнобу нет ничего особенного.
«Жить – легко. Умирать – тяжело».
И вот, в день рождения Кадзэмори, случилось происшествие. Праздновали узким семейным кругом. Мидзухико, Кикухико и Кадзуэ, проживающих в Токио, само собой разумеется, пригласили как ближайших родственников по одной из ветвей семьи – они были единственными гостями.
Дедушка, который никогда не снимал маску, – не сидел за общим столом, как предписывала традиция, но остальные члены семьи и без того оживленно беседовали. Даже Хидэнобу раскраснелся, выпив чашу-другую, что совсем не было ему свойственно. Еда и выпивка подавались также слугам за отдельным столом, отчего стало более шумно.
В конце трапезы Кикухико, красный как осьминог, обратился к собравшимся:
– Недавно я освоил технику вызова кокурисамы[608] и хотел бы научить ей вас. А поскольку ты, Хидэнобу, очень образован, я бы хотел услышать твое понимание об этой магии. Давайте вызовем разок кокурисаму в другой комнате?
Кикухико заставил Хидэнобу присоединиться к нему, а Кадзуэ, Мицуко и Фумихико последовали за ними, и все пятеро начали призывать кокурисаму в одной из комнат. Братья Мидзухико и Цутихико, искусные игроки в го, также удалились в одну из комнат сыграть партию.
Кокурисама – всем известная игра, поэтому читатель наверняка слышал о ней. Если вы сядете, скрестив ноги, или неподвижно встанете, сложив ладони в молитве, и направите всю силу в руки, то почувствуете, как поднимаетесь и опускаетесь. Даже если вы не обладаете сверхъестественными способностями, то сосредоточение силы в одной точке само по себе позволит телу совершать такие движения. Кокурисама – наглядный тому пример. Если вы спокойно держите кисть и направляете в нее силу, она будет двигаться. Сейчас этим никого не удивишь, но раньше это казалось необычным.
