– Я думал, тебе самому хоть что-нибудь было известно, – сказал Лаурана.

– Что-нибудь известно? Да я не перестаю удивляться!

– Возможно, его молчание объяснялось тем, что он хотел разоблачить одного из деятелей твоей партии и боялся, что ты вмешаешься и попытаешься его переубедить. Он был упрям, но подчас легко поддавался чужому влиянию. Если бы ты узнал, то стал бы нажимать на него, требовать взаимного примирения. Не мог же ты остаться безучастным к угрозам в отношении одного из членов твоей партии, а следовательно, и всей партии в целом.

Киноплакат «Каждому свое»

– Когда затронута честь семьи, приходится иногда поступаться партийными интересами. Обратись он ко мне, я бы ему непременно помог.

– Но, вероятно, именно этого он и не хотел: тебе пришлось бы поставить под удар твое положение в партии ради дела, которое касалось только Рошо. Ведь он сказал, что речь идет о сугубо личном и очень деликатном деле.

– Личном и деликатном? Ты уверен, что он не назвал имен или каких-либо подробностей, которые позволили бы установить, кого он имел в виду?

– Нет, он ничего такого не сказал.

– Давай знаешь что сделаем? Я позвоню моей кузине, и потом мы вместе сходим к ней. Уж жене-то он, вероятно, хоть что-нибудь да сказал… Согласен?

Они направились к телефону, Розелло позвонил кузине и сказал ей, что Лаурана узнал совершенно невероятные вещи, которые, возможно, она одна могла бы объяснить. Если они ей не помешают в столь неурочный час, то нельзя ли им прийти?

– Ну, двинулись, – сказал Розелло, повесив трубку.

Вдова Рошо в тревоге прижимала руки к сердцу, сгорая от нетерпения услышать рассказ Лаураны. Ее поразило известие о поездке мужа в Рим. Глядя на кузена, она сказала:

– Наверно, это произошло, когда он за две-три недели до гибели объявил, что едет в Палермо. – Но об остальном она и понятия не имела. Да, пожалуй, в последние месяцы муж был чем-то озабочен, он стал неразговорчив и часто жаловался на головные боли.

– Его отец, профессор Рошо, тоже сказал мне, что в последнее время сын как-то изменился.

– Вы видели моего свекра?

– Этого ужасного старика, – добавил Розелло.

– Да, я навестил его… У него есть свои странности, но рассуждает он вполне здраво и, я бы сказал, беспощадно…

– Он безбожник! – воскликнула синьора. – А разве человек без всякой веры может быть иным?

– Я хотел сказать, что он беспощаден в своих суждениях, что же до веры, то, думаю, она у него есть.

– Нету, нету, – возразил Розелло. – Он атеист, и притом из закоренелых, которых не переубедишь даже на смертном одре.

– Все-таки я сомневаюсь, что он атеист, – сказал Лаурана.

– Он ярый антиклерикал, – добавила синьора Рошо. – Однажды мы втроем – я, муж и дядюшка – отправились его навестить. Вы бы только послушали, что говорил мой свекор. Поверите ли, у меня начался озноб, – и она в ужасе заломила красивые обнаженные руки, словно ее и теперь била дрожь.

– Что же он сказал?

– Такое, такое, что я не могу повторить, в жизни не слышала ничего подобного… А бедный дядюшка только сжимал в руке свое маленькое серебряное распятие и терпеливо говорил ему о милосердии божьем, о любви.

– Профессор Рошо, кстати, сказал мне, что каноник – милейший человек.

– И не ошибся! – воскликнула синьора.

– Дядюшка просто святой, – добавил Розелло.

– Нет, этого нельзя и не следует говорить. Святых, – пояснила синьора, – создаем не мы… Но дядюшка-каноник наделен такой сердечной щедростью и великодушием, что его можно смело назвать почти святым.

– Ваш муж, – сказал Лаурана, – внешне очень походил на отца. Да и мыслил он примерно так же.

– Как этот безбожный старец?! Помилуйте… Муж с большим уважением относился к дядюшке и вообще к церкви. Каждое воскресенье он провожал меня на мессу. Соблюдал пост. Ни разу он не усомнился в догматах религии, не позволил себе никаких насмешек. Неужели вы думаете, что я, хоть и любила его, согласилась бы связать с ним жизнь, если бы только заподозрила, что он мыслит, как его отец?

– По правде говоря, – заметил Розелло, – его трудно было понять. Даже ты, его жена, очевидно, не могла бы сказать с уверенностью, что он думал о политике, о религии.

– Он уважал семью, церковь, – уклонилась от прямого ответа синьора.

– Так-то так… Но теперь ты сама убедилась, что он был человеком замкнутым и своими сокровенными мыслями и планами не делился даже с тобой.

– Увы, это правда, – вздохнула синьора. – А своему отцу, хотя бы своему отцу, он ничего не сказал? – обратилась она к Лауране.

– Ровным счетом ничего.

– А депутату он сказал, что речь идет о личном и очень деликатном деле?

– Да.

– И пообещал принести документы?

– Целое досье.

– Знаешь, – сказал Розелло кузине, – нельзя ли нам порыться в его письменном столе, посмотреть его бумаги?

– Я бы хотела, чтобы все осталось в неприкосновенности, как было при жизни мужа. У меня самой не хватило бы духу рыться в его столе.

– Но это помогло бы устранить лишний повод для нелепых подозрений и беспокойства. И потом, пойми. Если кто-то нанес Рошо оскорбление, я из уважения к его памяти, из чувства любви к нему готов сам продолжить розыски и докопаться до истины.

– Ты прав, – сказала синьора и поднялась со стула.

Высокая, стройная, с красивой грудью и обнаженными плечами, она распространяла вокруг благоухание, в котором более опытный и менее пристрастный ценитель женских прелестей смог бы отличить тонкий аромат «Балансьяги» от запаха пота. У Лаураны синьора Луиза на миг вызвала неподдельное восхищение, словно перед ним была ожившая Ника Самофракийская, которая поднимается по лестнице Луврского дворца. Вдова Рошо провела их в кабинет покойного мужа, довольно мрачную комнату либо казавшуюся такой, так как свет падал лишь на письменный стол, оставляя в тени большие угрюмые шкафы, полные книг. На столе лежала раскрытая книга.

– Именно ее он читал в последний день, – сказала синьора. Заложив страницу пальцем, Розелло закрыл книгу и прочел вслух заглавие:

– «Письма к госпоже Z». Что это за вещь? – спросил он у Лаураны.

– Очень интересная книга одного поляка.

– Он на редкость много читал, – сказала синьора.

Розелло с большей, чем прежде, осторожностью положил книгу на место.

– Посмотрим сначала в ящиках стола, – сказал он. И выдвинул самый верхний. Лаурана склонился над раскрытой книгой, и его внимание привлекла фраза: «Лишь действие, затрагивающее правопорядок определенной системы, наводит на человека суровый луч закона». И словно перелистав другие страницы и пробежав глазами не отдельные фразы, а всю книгу, Лаурана вспомнил, о чем шла речь и в каком контексте. Польский писатель говорил здесь о Камю и его книге «Чужой». «Правопорядок определенной системы». А какая система была и есть у нас? Да и будет ли она когда-нибудь? Быть «чужими» как в правоте, так и в виновности, и в правоте и виновности одновременно – это роскошь, позволительная, когда есть правопорядок определенной системы. Если только не считать системой право убивать безнаказанно, как убили бедного Рошо. Но тогда человек куда больше «чужой», когда он выступает в роли палача, а не осужденного, и он более прав, если приводит в действие гильотину, а не стоит под ней.

Синьора тоже приняла участие в поисках. Она склонилась над самым нижним ящиком письменного стола, точно вписанная в конус светотени, отбрасываемой лампой. Ее грудь полуобнажилась, лицо таинственно утопало в темной копне волос. Мрачные мысли Лаураны мигом улетучились, растаяли под жарким солнцем желания.

Синьора задвинула ящик, легко, словно играючи, выпрямилась.

– Ничего не нашла, – сказала она равнодушно, точно рылась в ящике только для того, чтобы сделать приятное кузену.

– Я тоже, – сказал Розелло весьма спокойно и положил на место последнюю папку.