Будь моя воля, я бы сожгла всю мебель, которой Элейн обставила дом, – сожгла, а пепел запустила бы в космос. Сюда, наверное, приходит мастурбировать Кэт Кидстон[643]. Тут везде ситец в цветочек, абсолютно новый, но ситец. А меня от ситца корежит.

Джим купил Дом с колодцем три года назад. До этого объект не могли продать больше года: все понимали, какую сумму придется вбухать в его восстановление, да еще эта дыра по центру. Из-за дыры его и прозвали Домом с колодцем: в кухонном полу находится отверстие аутентичного средневекового колодца, который, по сути, вообще ни для чего не нужен. Это просто глубокая яма. Но яма зарегистрированная, так что засыпать ее Джим не может. Сверху она накрыта увесистым квадратом оргстекла, прикрученным в четырех углах. Если бы не этот квадрат, то каждый, входя в дом с черного хода, успевал бы сделать три шага и тут же летел бы кубарем в яму. Джим провел в колодец освещение и установил лампочки на полпути вниз, чтобы, стоя у края колодца, можно было любоваться бездной у себя под ногами. Мне нравится стоять и подолгу смотреть туда. Ясное дело, бездна в ответ подолгу смотрит на меня.

Часть ремонтных работ в доме Крейг проводил сам. Как-то на выходных он укладывал бетонные плиты во внутреннем дворике, и мы с Дзынь тоже с ним поехали. Я сидела на деревянном ящике для цветов и смотрела, как он работает.

– Не могу на тебя наглядеться, – сказала я. – Люблю наблюдать за твоими мышцами, когда ты поднимаешь тяжелые камни.

Он то и дело подходил, чтобы меня поцеловать. Мы бесконечно касались друг друга руками, не могли удержаться. Он нежно опрокинул меня на мягкую землю будущей клумбы и сунул руку мне под юбку. Его пальцы отодвинули ткань трусов и скользнули внутрь меня. Я кончила, глядя высоко в небо, обхватив стопами его шею и чувствуя, как ноздри наполняет аромат жимолости. В то лето я была влюблена. Пожалуй, я не осознавала, что это любовь, пока Лана Раунтри у меня ее не отняла.

Я сегодня чуть ли не час просто сидела в саду: играла с Дзынь и набивала живот всем, что Элейн не позволяет мне есть дома: чипсами, хлебом, шоколадом «Дэйри Милк», расплавленным шоколадом «Дэйри Милк» на горячих вафлях со взбитыми сливками из баллончика и четырьмя большими ложками мороженого с соленой карамелью. А потом еще немного хлеба, еще немного шоколада «Дэйри Милк», намазанного на тост. Ни она, ни Джим в Дом с колодцем не приезжают: Джим – потому что у него прихватывает сердце, когда он поднимается в гору, – так что я здесь предоставлена сама себе. Это стало моим убежищем.

Я полила ящики-клумбы – под жарким солнцем чайные розы так и благоухают! Покосила лужайку, а потом мы с Дзынь лежали на теплой земле на могиле Эй Джея, любовались бабочками на ветвях буддлеи и слушали отдаленные крики чаек. Лежа на теплой и мягкой почве, я испытала непривычное ощущение покоя. Не знаю, в чем было дело: в полуденном зное, или в том, как ласково дул с моря ветер, или же меня согревала мысль о гниющих в нескольких футах подо мной кусках моего бывшего возлюбленного, – но мне было очень хорошо и спокойно.

Вот она – благодать.

Может, больше ничего и не надо? Может, я уже могу обходиться без темных переулков, преследований, просиживания часами в ожидании какого-нибудь типа, о котором прочитала в полицейских новостях. Например, насильников на синем автофургоне. Или Гевина Уайта. Или Дерека Скадда, педофила, которого я придушила подушкой у него в гостиной, что привело меня в такой экстаз, что трусы можно было выжимать. Может, теперь я посвящу жизнь не этому, а кампании #MeToo.

Но вряд ли.

Я пошла на кухню и открыла ящик со столовыми приборами. Достала оттуда хлебный нож и ножичек поменьше – фруктовый. И тут же отложила их в сторону: под ложками и лопатками лежал еще один, двенадцатидюймовый разделочный тесак с заклепками на рукояти.

Не надо.

– Только Хаггинс, – сказала я, прижав лезвие к щеке. – Только чтобы убедиться, что он в рабочем состоянии.

Нет.

– Все будет нормально. Меня не поймают.

Конечно, поймают. Она живет в общежитии для отпущенных на поруки. В таких местах круглосуточная охрана и везде камеры видеонаблюдения. Подумай своими мозгами, а не моими.

Тут у меня случилось что-то вроде панической атаки: стало трудно дышать и снова подкатила к горлу тошнота. Перед глазами все поплыло – пришлось подтянуть к себе стул и сесть. Я вернула разделочный нож в ящик, и он тут же затерялся среди других приборов.

– Ты не хочешь, чтобы я убивала, да? – спросила я. – И поэтому делаешь мне вот так?

Мамочка, это опасно. А то, что опасно для тебя, опасно и для меня.

По дороге обратно в город я увидела ту самую женщину-следователя, инспектора Жерико. Она сидела на скамейке, обращенной к морю. Сидела в плотно застегнутом дождевике цвета хаки, с собранными перламутровой заколкой волосами и с коричневой кожаной сумкой на коленях, и ничего особенного не делала – просто смотрела вдаль, на морской простор. Подошвы ботинок были плотно прижаты друг к другу, а глаза не мигали, несмотря на ветер.

Она меня заметила, и глупо было делать вид, будто я ее не вижу.

– Приятная встреча, – сказала я.

– Здравствуйте, Рианнон, – проговорила она, медленно поворачиваясь, как будто прерывая приятное сновидение.

– Простите, надеюсь, я вас не разбудила?

– Нет, я как раз вас ждала.

Она расстегнула сумку и достала небольшой блокнот и ручку.

– У меня появились еще кое-какие вопросы о Крейге. Где вам будет удобнее поговорить?

– Только не в доме, – сказала я. – Для Элейн все это слишком тяжело. Можно пойти в «Бей Байтс». – Я кивнула в сторону кафе.

Мы заказали капучино (для нее) и горячий шоколад со сливками и дополнительной посыпкой (для меня), и, пока пили это, она задала мне все мыслимые и немыслимые вопросы о Крейге, которые не успела прояснить раньше: о его друзьях, о людях, с которыми он работал в каменоломне, о людях, с которыми он в последнее время занимался строительством и ремонтом. И о моем отце.

– Крейг и Томми очень близко общались.

Вроде бы эта фраза не предполагала ответа, но я все-таки ответила:

– Да, они дружили. Папа к нему очень хорошо относился.

– И они вместе работали, – сказав это, Жерико поднесла карандаш к губам, но грызть не стала.

– Какое-то время, да. Когда папа заболел, Крейг подхватил его строительную работу.

– С друзьями вашего отца он наверняка тоже был хорошо знаком, да?

– Что вы имеете в виду?

Жерико позволила вопросу повиснуть в теплом воздухе кафе. Я прекрасно знала, что она имеет в виду, – и она знала, что я знаю.

– Если вы спрашиваете, не занимался ли Крейг самосудом, как мой отец, то нет, не занимался.

– Но ведь у Томми и Крейга могли быть общие знакомые? Возможно, однажды вечером после работы Томми познакомил Крейга с кем-то из своих бывших напарников?

– Не знаю.

Я шумно втянула обжигающе-горячий шоколад и как сумела изобразила на лице смирение.

– Наверное, вам лучше спросить об этом Крейга.

– Мы уже спросили.

– И что он сказал?

– Почти ничего. С кем он был в последнее время особенно близок?

– Его самые старые друзья – это Эдди, Гари и Найджел. С Эдди он учился в школе, а с Гари и Найджелом познакомился в техникуме.

– У вас с ними хорошие отношения?

– Я их терплю, скажем так. По-моему, у них на всех один мозг. Не знаю, кто из парней им в данный момент пользуется.

Она не улыбнулась.

– А что?

Женщина на кухне, которая без умолку тарахтела про свадьбу сына и соскребала в ведро для пищевых отходов остатки еды с бесконечного количества тарелок, начинала меня серьезно выбешивать.

– Почему вы не рассказали нам, что за несколько дней до отъезда Крейга в Голландию вы с ним обручились?