Пин принесла с собой столько еды, что нам все это ни за что не осилить, – в основном, конечно, сладкое: домашние веганские брауни, безглютеновый кекс с финиками и грецким орехом, лимонный меренговый пирог, миндальные тарталетки с кремом и капкейки с апельсином и имбирем. И это как будто дало ей право два часа разглагольствовать на тему служебного повышения мужа и его зарплаты. Мы с Марни столько раз закатывали глаза к небу, что они в итоге даже разболелись. Я принесла с собой только бутерброды с «Нутеллой» и покупное печенье с джемом. А Марни вообще забыла что-нибудь принести.
– Может, если мы ляжем и притворимся спящими, она перестанет говорить, – прошептала она и расстелила на песке полотенце.
Я повторила за ней.
– Жаль, что и остальные три ничуть не лучше, – заметила я.
Марни сдавленно фыркнула.
– Да уж. Хелен такая зануда.
– А Скарлетт тупее, чем развернутый угол.
Она хихикнула.
– А у Обен такие сиськи, что мне страшно.
– И мне!
Скарлетт перевела разговор на фильм, который она смотрела накануне, с Руби Роуз[659] в главной роли.
– Ой не могу, она мне так нравится! – воскликнула Обен, наливая себе стаканчик лимонада из бузины. Вид у нее был такой, будто близнецы выстрельнут из нее в любую секунду. – Она мое тотемное животное.
– Так нельзя говорить, – заметила Хелен, и капля лимонной помадки сорвалась с ее подбородка на сарафан цвета плаценты.
– Как нельзя говорить?
– «Тотемное животное». Это культурная апроприация.
– Да так даже про курицу в «КиЭфСи» говорят. Мы ведь с вами просто болтаем, ничего серьезного.
– Обен, это дегуманизация.
– Дегуманизация кого?
– Ну, во-первых, коренных американцев.
– Ой, а ты что, коренная американка, Хелен?
– Необязательно быть коренной американкой, чтобы считать такие слова оскорбительными.
– Ох ты господи, уже ничего нельзя сказать, чтобы кто-нибудь не обосрался от возмущения.
– Я просто тебя воспитываю, чтобы тебя не заткнул кто-нибудь другой.
– Не надо меня воспитывать, солнце мое. Я думаю, куча народу так говорит.
– Это вовсе не значит, что они правы. Ты знаешь, что мы каждый день совершаем сотни расистских микрооскорблений… – И она принялась все их перечислять.
Пин уснула, Скарлетт заново намазалась кремом от солнца, а мы с Марни пустились в путешествие по песчаным дюнам с Рафом в слинге, оставив Обен наслаждаться лекцией без нас.
– Когда все это стало нашей жизнью? – со вздохом спросила я, когда мы опустились на песок.
Марни засмеялась.
– Она однажды прислала всем нам целый словарь терминов, которые не следует произносить. Все «дегуманизирующие» фразы, которые просочились в повседневную речь. Я уже буквально не знаю, что сейчас безопасно говорить.
Тут в слинге захныкало.
– О боже, Раф, не просыпайся пока, ну пожалуйста, пожалуйста.
– Итак… роды, – сказала я. – Рассказывай.
Она устремила взгляд за горизонт.
– Тебе лучше не знать.
– Кошмар?
– Хуже не бывает.
– А Адольф утирал тебе лоб и включал свою любимую пластинку Вагнера, чтобы ты под нее расслаблялась?
Она покосилась в мою сторону.
– Муж все время был рядом, да. Он плакал, когда перерезал Рафу пуповину.
– А твою он когда перережет?
Марни вздохнула и погладила Рафа по спине. Он стал брыкаться, она вынула его из слинга и прижала к себе так, чтобы он уткнулся головой ей в шею. Потом стала раскачивать его из стороны в сторону и закрыла глаза.
– Я бы сейчас и в самом деле поспала.
– Ну и поспи, – сказала я. – Я присмотрю за Рафом.
– М-м, – промычала она, передавая его мне и валясь на спину на песок. – Спасибо. Десять минуточек.
Вдоль моря в нашем направлении шла семья: чудаковатый Дедушка, демонстрирующий футбольное мастерство, беременная Мама, выполняющая роль подавальщика мяча, Бабушка, чьи удары ногой мимо мяча больше напоминали лечебную физкультуру, и Папа, который записывал это воспоминание на телефон, чтобы оно осталось, когда все они умрут. Маленький ребенок запищал и побежал за мячом. Все улыбались. Однажды они вцепятся в это воспоминание и ни за что не захотят его отпускать.
Я уткнула младенца Марни себе в шею и погладила его по голове. Он был нежнее цветочных лепестков, и его ресницы щекотали мне кожу. Я качала его из стороны в сторону, как делала она, гладила его по спине, как она, представляла себе, что это мой ребенок. Представляла себе, что это нормально. Что это – мое предназначение. И хотя я, конечно же, бросилась бы его защищать от любой опасности так, будто от этого зависит моя жизнь, мне все-таки не хотелось держать его так вечно. Мне вообще не хотелось когда-нибудь еще его держать.
Порой я забываю, что одно из этих существ находится во мне, готовится там, как в духовке. Что это не просто комок теста, который Эй Джей затолкал в меня, и я теперь должна следить, чтобы он там не сгорел. Иногда я вижу просто выпирающий живот – не больше. Я не глажу его постоянно, как делала Марни и как делают (я видела!) другие «мамочки». Может, это бы мне помогло? Раф захныкал, и Марни в ту же секунду проснулась.
– Я здесь, – сказала она, усаживаясь и с трудом продирая глаза.
– Все нормально, – сказала я. – Я за ним присматриваю.
– О, спасибо, – сказала она и рухнула обратно. – Он случайно не покакал?
Я принюхалась.
– Не-а. Думаю, ему по кайфу немного потусовать с тетушкой Ри.
Она улыбнулась.
– Ты здорово справляешься.
– М-м, а если со своей справляться не буду?
– Справишься, – сказала она. – Ты будешь обожать ее до смерти.
– Этого-то я и боюсь, – пробормотала я.
– А?
– Нет-нет, ничего.
Она повернулась на бок, подложила под голову свернутый плащ.
– Ты уже обустроила детскую? Кроватка, пеленки?
– Нет.
– Можем опять походить по магазинам, выбрать разные штучки.
– Я, наверное, основное куплю онлайн. Или заплачу кому-нибудь, чтобы все купили.
– Но это ведь самое веселое – выбирать младенцу приданое. У тебя просто еще не наступила стадия гнездования, но все будет.
– Какой смысл в гнездовании, если нет гнезда?
– У тебя целый этаж в доме у Джима и Элейн, – фыркнула она. – И дедушка, и бабушка в полном твоем распоряжении. У тебя столько поддержки, Рианнон.
– Они не бабушка и дедушка.
– В смысле?
– Крейг не отец.
– Ой. Так.
– Парень с работы. Он уехал на год путешествовать.
– А он знает?
– Да. И не хочет иметь к этому отношение.
Фу. Интересно, мамочка, тебе не стыдно самой на себя в зеркало смотреть?
– Ты собираешься признаться Джиму и Элейн?
– Если я им признаюсь, то куда мне деваться? У меня ведь больше никого нет. В идеальном мире они бы на самом деле были бабушкой и дедушкой. В идеальном мире это на самом деле был бы ребенок Крейга. И он не бегал бы по бабам, и мне не пришлось бы…
– Не пришлось бы – что?
– Не пришлось бы к ним переезжать, – сказала я. – Не знаю. Я смотрю на других мамочек, смотрю на тебя, как ты делаешь все, что положено мамам: вытираешь отрыжку, целуешь его в лоб – и у тебя все это получается как будто само собой.
– Это инстинкт. Мы их просто любим и невольно постоянно демонстрируем свою любовь.
– Ну а что, если я не смогу ее полюбить?
– Сможешь. Говорю тебе, это происходит на уровне инстинктов.
– Но мои инстинкты не такие же, как у других людей.
– Такие же. Просто ты решила, что они другие.
– Мы с Джимом вчера смотрели документальный фильм – очень такую научную штуку про то, как рождается человек. И там сказали, что младенцы крайне восприимчивы к страхам и тревогам матери. Они их наследуют.
– Звучит логично, – сказала Марни, переводя взгляд на качающиеся на волнах лодки.
– А что, если у матери нет никакого страха? Это означает, что и ребенок тоже ничего не будет бояться? Тогда как он будет понимать, что от некоторых вещей лучше держаться подальше, потому что они могут ему навредить?
