Меня тревожит другое: такие сугубо личные вещи Одетты до сих пор в доме, будто ждут ее возвращения.
Ладно, поначалу я все-таки слегка испугалась, увидев ногти с фиолетовым лаком, и подумала, что рядом есть кто-то живой. Или мертвая Одетта, прислоненная к стенке среди платьев.
Я выскочила из дома так быстро, что не помню, поставила ли стакан в шкафчик и заперла ли входную дверь. Вот о чем я беспокоюсь, заруливая на стоянку кафе «Молочная королева». И о своих отпечатках пальцев.
Банни учила, что надо съесть что-нибудь жирное и сладкое, если тошнит от нервов, а сейчас именно такой случай. Беру корзинку говяжьих палочек, жаренных в адской фритюрной субстанции, и такой большой стакан «Доктора Пеппера», что в нем утонул бы крысеныш. Припарковываюсь и набиваю живот, пока тошнота не отступает.
Достаю из рюкзака список подозреваемых и распечатанную карту Трудетты. Карта точна в одном: на ней есть онлайн-ссылки и подробный маршрут до каждой из ключевых точек от первой до десятой. Синий дом – под номером четыре.
Графическая же часть выглядит так, будто хоббит изобразил свою родину: деревья, дома, крошечные значки в виде лопат, корон, летучих мышей и восклицательные знаки вместо табличек «Проход запрещен». Ранчо Брэнсона, по размеру пятикратно превышающее все остальное, угрюмо нависает над городом, будто шотландский замок, хотя на самом деле находится далеко за городской чертой. Вокруг него лучами солнца расходятся восклицательные знаки. Не входить!
Каждый свободный клочок испещрен рисунками и дополнительными пояснениями. Второе имя президента Трумэна – тезки Труманелл – состояло из одной буквы С., потому что родители так и не смогли принять решение!
И я не могу. Кажется, что сейчас полночь, только солнце светит. На моих часах 14:07, а ощущение такое, будто день начался вчера.
Я пообещала Одетте. Неделя на все попытки. На то, чтобы попрощаться, – может, тогда она наконец уйдет из моих снов и нам всем больше не придется нырять в озеро за зелеными «эм-энд-эмс».
Я все думала: покажется ли мне эта пустынная дорога знакомой. Нет, до тех самых пор, пока вдали не возник дом Брэнсона, похожий на белую упаковку из-под молока с бетонным основанием. Выглядит совершенно непоколебимо. Теткин трейлер в Оклахоме во время торнадо катался туда-сюда, как пустая пивная жестянка.
Я вспоминаю про него из-за черных туч на западе. Взявшихся невесть откуда. Прямо как рак, сказала бы тетка. Мама пыталась убедить меня, что мрачное небо так же красиво, как и ясное. Говорила, мол, у нас нет гор, зато есть тучи – примета весны, часть жизни, к которой нужно просто привыкнуть.
Невозможно привыкнуть к тому, что каждый раз вызывает леденящий ужас.
Последний поворот – и на лобовое стекло шлепается капля дождя.
Кажется, будто во всем мире нет живых существ, кроме меня и нестройной стаи спугнутых ворон.
И вот я упираюсь в печально знаменитые ворота. Они широко распахнуты.
Надпись на баннере, который психи повесили здесь пять лет назад, гласит: «Сдесь живет убийца».
Вот и узнаем.
Уайатт Брэнсон открывает дверь с дробовиком, направленным прямо в мой здоровый глаз. Мысль о полной слепоте наполняет меня ужасом. Про то, что я, вообще-то, могу умереть, почему-то не думается.
Первое побуждение – ударить по стволу, но я не могу рассчитать расстояние. С одним глазом это не так-то легко сделать. Машина может оказаться гораздо ближе, чем ты думал. Можно промахнуться мимо руки, которую собираешься пожать, или дробовика, который хочешь оттолкнуть от лица.
Уайатт не произносит ни слова.
Я слышу свое дыхание сквозь шум ветра.
Один из моих психотерапевтов говорил, что справиться с приступом паники можно, только если «разум преобладает над телом».
Банни сказала, что у этого психотерапевта «дерьмо преобладает над разумом».
Банни очень бы расстроилась, если бы узнала, что я стою здесь на крыльце и вот-вот умру.
Уайатт Брэнсон взводит затвор.
Я вынимаю глаз.
Я точно так же сидела испуганная на этом самом диване пять лет назад. Уайатт где-то в коридоре. Может, принесет полотенце вытереть мокрые волосы. Или горячего чая. А может, клейкую ленту. Или веревку.
Он не сказал: «Привет, Энджел», но явно знает, кто я. Мой глаз лучше любой визитки.
Глаз, который я так и держу в кулаке. Поспешно вставляю его на место.
Обрывками всплывают воспоминания о доме. Цветастый диван. Поле за окном, все так же скошенное, как поля в мемориальных парках – местах сражений времен Войны Севера и Юга. Ослепительно-белая краска. Стена, где висело множество цитат. Помню, я читала их, чтобы успокоиться после того, как Уайатт заговорил с Труманелл. «По-настоящему интересно лишь то, что происходит между двумя людьми в одной комнате»[142]. Так я узнала о существовании, например, Фрэнсиса Бэкона.
Почему он так долго? Напоминаю себе, что камера местного казино засняла, как Уайатт Брэнсон ставил на красное, когда исчезла Одетта. Поэтому его не разорвали на части те люди, которые толпились сегодня на кладбище. А еще потому, что при повторном обыске дома полиция не нашла ни единой зацепки.
Уайатт появляется из столовой. В руках ни полотенца, ни дробовика, только стакан воды безо льда, который он мне молча подает.
Еще до того, как сюда заявиться, я знала, что Уайатт не станет говорить об Одетте, если не решит, что я нуждаюсь в защите. Вот и планировала сыграть определенную роль. Так и сделаю, если удастся выровнять дыхание.
Уайатт плюхается в кресло. Белая рубашка, джинсы, ковбойские ботинки, мускулы как у моего отца – такие упругие, будто вот-вот лопнут.
– Говори, – приказывает он.
Уайатт Брэнсон нашел меня в поле, потому что отец украл мой глаз.
Спустя три дня после тринадцатого дня рождения я проснулась и обнаружила, что глаз пропал из синей пиалки в ванной теткиного трейлера. Он был дешевый и плохо сидел, почти все время причинял боль, а цвет – темно-зеленый, какашечный, – на десять оттенков отличался от нужного. Но другого у меня не было.
Я сразу поняла, что это значит. Надо бежать.
Отца выпустили из тюрьмы. Он пробрался в трейлер ночью и украл мой глаз, потому что ему нравилось забирать все самое для меня важное.
Уродливый глаз не спасал меня от насмешек, но с ним я хотя бы не выглядела полной уродкой в маленьком оклахомском городке.
В школе он ставил меня на один уровень с Эмалайн, которая произносила свое имя с милым тягучим выговором. При разговоре Эмалайн прикрывала рот ладонью, так как у нее отсутствовало шесть зубов. Я подралась впервые в жизни, потому что Эмалайн сказали что-то обидное. Мне казалось, что по сравнению с этим моя одноглазость – еще ничего, хотя бы дышать можно нормально.
Глаз украла не тетка, потому что она его не трогала даже пьяная, а в таком состоянии она была почти всегда. Говорила, что от моего глаза у нее мурашки – не важно в комплекте со мной или без. Просила дома повязывать на лицо шарф.
На Рождество и на день рождения она всегда дарила мне дешевые шарфы, тратя на это лишь малую часть ежемесячного пособия, которое получала на мое содержание после смерти мамы. Последнее, что я услышала от нее в ночь побега: из полиции звонили предупредить, что отца выпустили, но она забыла мне об этом сказать.
Уайатт Брэнсон сидит неподвижно, точно каменное изваяние, слушая мой сбивчивую исповедь. Я рассказываю, на скольких фурах мне пришлось прокатиться, прежде чем попасть к нему, и что я до ужаса боюсь гроз вроде той, что бушует сейчас снаружи. Говорю, что приехала в город, чтобы отдать дань памяти Одетте. Благодарю его за то, что спас мне жизнь.
Как лишилась глаза, не рассказываю. На всякий случай приберегаю на потом.
– Да хватит уже, – говорит он. – Отвезу я тебя туда.
