Мне нравится, что от блога Трудетты никогда не знаешь, чего ожидать. «Похищены инопланетянами?» «Преждевременно вознесены на небо?» «Идеальный пучок, как у Труманелл, пошаговая инструкция».

Кликбейтные заголовки Трудетты не дают угаснуть интересу к обоим расследованиям. Представляю ее разношерстных подписчиков. Мамашка с ноутом. Замкнутый старшеклассник, который зависает на сайте и поэтому не устраивает побоище в школе. Агент ФБР, который отслеживает мои посещения сайта и параллельно режется в игры.

Это не помешало мне заплатить пятнадцать баксов за скачивание «новой, эксклюзивной» карты города с кучей фактов о нераскрытых делах и гугл-маршрутами. В тот же день я в седьмой раз пересмотрела документалку пятилетней давности. И соврала Банни, что мы с бывшими одноклассниками решили рвануть на каникулы в Мексику. Даже купила крошечное розовое бикини для пущей правдоподобности.

Вместо Мексики ловлю самый тихий щелчок. Последняя шпилька вставлена. Замок падает, вместе с ним ухает сердце в груди.

Проскальзываю внутрь и сразу закрываю за собой дверь. Воздух затхлый, с легким оттенком лимона. Надушенная смерть. Вот чем пахнет кухня Одетты.

Глаза привыкают к полумраку. Опрятно. Стол. Стулья. Кофеварка. Кухонный комбайн фисташкового цвета. Чашки, блюдца, тарелки за стеклянными дверцами шкафчиков. Старая газовая плита розового цвета и новый холодильник из нержавеющей стали.

Этот дом видел, как росла Одетта. И как она, хромая, переступила порог на одной ноге. Стены по-прежнему хранят эхо ее слез.

Убеждаю себя, что Одетта бы не возражала, что я к чему-то тут прикасаюсь. И что именно она направляла шпильки в замке. Высыпаю немного соли на ладонь. Провожу пальцем по ламинированной столешнице, похожей на ту, на которой я сидела в трейлере, болтая ногами.

Достаю из высокого шкафчика стакан и открываю кран. Вода льется. Слегка застоялый знакомый привкус, который бывает у воды из-под крана в провинциальных городках. Машинально щелкаю выключателем и тут же опасливо гашу свет, хотя желтые занавески с россыпью крошечных ананасов плотно задернуты и отгораживают меня от яркого солнца.

Из холодильника веет приятным холодком. Он чистый, а из продуктов в нем лишь открытая пачка соды и упаковка на шесть банок пива под названием «Слезы подружек невесты». Одной банки не хватает. На этикетке карикатурная рыдающая невеста с бриллиантовым кольцом и букетом. На оголенном плече – татуировки с мужскими именами. Многовато деталей для пивной банки. На секунду прижимаю холодную жесть ко лбу и возвращаю банку на место.

Опускаюсь в кресло. Взгляд бесцельно скользит по кухне: пустой гвоздь на стене, доска для заметок с половинчатым рисунком человечка, старые поваренные книги, втиснутые на полку под раковиной.

Мое внимание привлекает знакомая красная обложка.

Бетти Крокер.

У мамы было точно такое же старое издание, еще бабушкино. Она готовила простые домашние блюда, которые радуют душу, и сама была душевным человеком.

Запеканка из тунца с картофельными чипсами. Вермишель с фаршем. Пирожные брауни с шоколадной глазурью.

«Достань Бетти», – говорила она, когда я болела, грустила и радовалась.

Когда я узнала, что Бетти Крокер на самом деле не существует, что она – плод воображения маркетолога, для меня будто умер близкий человек. Потеря Санта-Клауса и то переносилась легче.

Я сидела с такой же красной книжкой на золотистой столешнице, разглядывая карандашные заметки, сделанные то совершенно неразборчивым маминым почерком, то изящным – бабушкиным: «Вдвое меньше сахара! Готовить на двенадцать минут дольше! Хорошо для гостей! Любимый торт Монтаны!»

Такие приятные воспоминания! Если забыть про кровь.

Шаг за шагом. Переставляй ботинки по одному. Одетта сказала это мне в тринадцать лет, когда я испуганно жалась на заднем сиденье патрульной машины.

Я помню, наверное, все до единого слова, сказанные после того, как она дала мне потрогать железную ногу. Шесть слов на бумажном листке уж точно. Я держала его у себя под подушкой в приюте и перечитывала слова каждый день, напоминая себе, какой я должна вырасти. И сейчас я выбираю слово «находчивая».

И говорю себе, что Бетти – это теплое приветствие.

Если возле двери Одетта незримо стояла со мной рядом, то сейчас ее нет. Я будто посетительница, оказавшаяся в ее музее после закрытия.

Пустота дома одновременно усложняет и облегчает мою задачу: снять обувь и бесшумно обойти все комнаты, осматриваясь, выдвигая ящики, открывая шкафы.

Ошеломленно замираю у шкафа в прихожей. Он забит под завязку. В него будто впихнули содержимое пяти мусорных корзин.

В остальном ничего особо не бросается в глаза. Кроме старинного портрета в прихожей. Человек на нем будто сверлит меня взглядом и, если бы мог, наверное, заорал бы, чтобы я сейчас же выметалась из его дома.

Он – единственная его охрана. Электричество и вода включены. На термостате +29 градусов. Многовато, но не то чтобы совсем жарко.

Гостиная как в доме матери Банни: деревянные полы, выцветшие картины, стеклянные безделушки. Из современного только кожаный диван кремового цвета. Слегка продавленный с одной стороны, – наверное, там обычно сидели рядышком Одетта с мужем. На месте телевизора из стены торчат запылившиеся провода.

Стеклянные двери ведут из гостиной в большую спальню. Снова попадаю в современность. На темный паркет брошен белый пушистый ковер. Пуховое одеяло кажется белоснежным на фоне потрепанного изголовья. Лампа на прикроватной тумбочке – гладкий синий плафон и гибкая ножка – говорит о том, что здесь читали.

Над кроватью Одетта повесила большую фотографию, сделанную в какой-то далекой стране: бирюзовые и красные тона, море и земля… На комоде – фотографии Одетты с мужем более личного характера. Рамка кажется теплой на ощупь.

Разгоряченные, счастливые, влюбленные – как образцовая пара на рекламном фото сайта знакомств. У Одетты – изящный протез для скалолазания. Она точь-в-точь такая, какой я ее помню: прекрасная, экзотическая супергероиня. Финн похож на мужа Эмили Блант[141]. Долина под ними расстилается багряно-золотым осенним ковром, бескрайним, как сама жизнь.

Провожу пальцем по слою пыли, тонкому, будто резко раскрыли пачку с мукой. В Техасе все покрывается таким налетом мгновенно, даже при закрытых дверях и окнах.

Такое ощущение, что дом пустует, но его регулярно убирают, поддерживают в нем жизнь. Похоже, тут побывала домработница, причем недавно.

На мгновение замираю, прислушиваясь, не скрипнет ли где дверь.

Думаю, что муж Одетты здесь бывает. Лежит в кровати, пьет пиво из холодильника, выплакивает собственное горе. Говорит ли он при этом: «Прости, что бросил тебя»?

Убил тебя?

Первым подозреваемым был Уайатт Брэнсон. Вторым – Финн Кеннеди, отвергнутый супруг.

Быстрее.

Наугад выдвигаю ящик комода. Красивое белье. Кружево и яркие цвета, сердечки и звериные принты, хлопок и шелк. Мне становится дурно. Сама я прячу травку среди трусов и лифчиков. Не могу заставить себя прикоснуться к ее белью. Вдруг Одетта скрывала что-то подобное? Хотя я здесь именно затем, чтобы найти что-нибудь.

Судя по ящику, муж Одетты не может ее отпустить, хотя старушка на кладбище утверждала, что у него кто-то есть.

Надо сосредоточиться и закончить начатое. В следующем ящике пусто. В двух других – тоже.

Осталась кладовка в спальне.

Отодвигаю дверцу. Посередине на крючке висит комплект полицейской формы в полиэтиленовом чехле из химчистки.

Удушье.

Нечем дышать.

Я будто снова у подножия безликого памятника-монстра.

В озере из ночных кошмаров.

Я падаю на колени и задеваю рукой чью-то ногу.

Не то чтобы меня пугает вид четырех составленных в ряд протезов: пластмассово-железных, суперсовременных и гладких, как кукольные ноги. В конце концов, я сама регулярно вынимаю глаз, и он смотрит на меня с края раковины, пока я чищу зубы.