В этот раз он без каких-либо приветствий пошел вдоль ряда качелей, будто выбирал малолетнюю проститутку, и пристально всматривался каждой в глаза. Бейдж у него на груди был не совсем такой, как у остальных. Там было написано «Билл Смит», хотя отец всегда звал его Хэнком. Неплохо придумал – заявиться на пикник.
Все качели остановились. Он шел вдоль ряда, и его обдавало волной девичьей ярости.
Дыхание перехватило. Мне удалось углядеть, что́ у него в руке: фотография.
Я сидела на четвертых качелях. Мэри – на пятых. Передо мной Хэнк резко остановился. Стоял и смотрел: то на меня, то на фотографию. Я мысленно благодарила приют за обилие углеводов в рационе, поскольку мои щеки округлились. И конечно, Одетту. За волшебный глаз.
Хэнк никак не мог понять: я это или нет. Цвет моих глаз ни с каким другим не спутать. Но отец-то велел искать девочку без глаза или с очень дешевым искусственным. Он же сам видел черную дыру вблизи. Мой глаз стал главным аргументом прокурора против ужасной сделки со следствием.
А теперь у меня были два идеальных зеленых глаза.
И Хэнк никак не мог решить, что делать.
Я затаила дыхание. Руку убийца по-прежнему держал в кармане. Что у него там? Пистолет? Или тот самый рыбацкий нож, который он учил меня точить?
Я будто слышала его мысли. Вдруг я убью не ту девчонку?
Мэри встала с качелей. Шрам отливал синевой на солнце. Крепко сжав цепи, Мэри то привставала на цыпочки, то опускалась, будто она в пуантах, – балет был ее детской мечтой. На самом деле так она всегда разминалась перед дракой.
Я не могла допустить, чтобы Мэри погибла из-за меня.
Сзади, по тропинке, пересекавшей зеленую лужайку, к нам решительно шагала женщина с крошечной собачкой. Хэнк, сосредоточивший все внимание на мне, ничего не замечал, пока у его ног не раздалось тоненькое рычание.
– Этот человек пристает к вам? – спросила женщина, обращаясь ко мне.
Уходи, лихорадочно думала я.
Спасайся.
Спаси моих подруг.
Меня уже не спасти.
Но слова не шли. Во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу, а сама я примерзла к черному резиновому сиденью.
– Да я просто дочку ищу, – протянул Хэнк.
– Ищите в другом месте, – велела женщина.
Она подняла телефон так, чтобы было видно экран с номером 911 и занесла палец над кнопкой вызова. Ее взгляд был прикован к руке Хэнка, которую тот держал в кармане.
Мэри закончила свою разминку и перестала пружинить на цыпочках, готовая к броску.
Клубок шерсти, Мэри и незнакомая женщина – до смешного мелкие – встали на мою защиту, как питбули.
Перед тем как направиться в сторону парковки, Хэнк бросил на меня взгляд, в котором читалось: «Я с тобой еще не закончил».
Незнакомка не сводила глаз с его спины, пока не убедилась, что он не передумает и не вернется. А собачка уже качалась на качелях, уютно устроившись на коленях у Мэри.
Женщина повернулась ко мне и с улыбкой протянула руку. До сих пор помню, что от ее прикосновения веяло речной прохладой. Я будто прошла обряд омовения от грехов.
– Безошибочно определяю ублюдков, – сказала моя спасительница. – Меня зовут Банни.
В этом жилом районе пугающе тихо. Я слышу только собственное дыхание и ритмичные шаги по тротуару.
Пять лет назад здесь стояли лишь скелетные остовы будущих домов. В то первое утро в доме Мэгги я проснулась от удара молотка за окном, эхо от которого, как от выстрела, пробирало до костей.
Я тогда отодвинула занавеску в гостевой комнате и подумала, что любой из рабочих, балансирующий на стропилах, может оказаться моим отцом. Его называли королем экстрима с буровой вышки в Элк-Сити[160] за то, что он мог взобраться куда угодно.
Это он научил меня лазить по деревьям, которые густо росли возле реки, где мы рыбачили. «Дело не в сложности самого дерева, а в твоей способности понять, как оно устроено», – протяжно говорил он. Когда я, как мартышка, повисала на хлипкой ветке, он не помогал мне спуститься, а с отвращением уходил, бросив: «Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг».
И вот я на Нормальной улице в США, где и дерева-то нет, чтобы залезть, и совсем не могу соображать ясно.
Потому что нормального ничего нет. Кругом ложь.
Район назван Поконо-Эстейтс в честь очень далеких гор в Пенсильвании, а здесь гор нет и в помине.
Сказочные башенки на дорогих особняках притворяются третьим этажом, но на самом деле их два.
Я сбиваюсь с шага и замираю посреди тротуара.
Улица Маунтин-Вью-драйв, 526.
Вместо красной глины – ярко-зеленый газон с аккуратно взрыхленной кромкой.
Дверь красная, а не черная.
Все жалюзи плотно закрыты.
Мне так же страшно, как и пять лет назад.
Никто не открывает.
Вглядываюсь в стеклянный ромб на двери. К моему удивлению, сквозь него просматривается вся прихожая и даже кусочек гостиной. Деревянных ангельских крыльев над диваном больше нет.
Может, я ошиблась домом? Мэгги нарочно указывала неправильный адрес на открытках ко дню рождения? От этой мысли становится больно.
Мэгги всегда заботилась о безопасности: закрывала все жалюзи, набирала код на панели сигнализации. Пять лет – срок немалый, но, если мое лицо сейчас появилось на экране компьютера, Мэгги, без сомнения, меня узнала.
Почти подхожу к бордюру, и тут меня окликает Мэгги.
Она заключает меня в объятия так стремительно, будто ловит мячик, который вот-вот укатится на проезжую часть.
Ее мокрые волосы касаются моей щеки. Пахнет фруктовым шампунем, отчего к горлу подкатывает комок. Сначала я думаю, что она так рада меня видеть. На самом же деле она поспешно увлекает меня к двери, а я пытаюсь справиться с рыданиями.
Мне кажется, что моя кожа плавится под солнцем будто воск. В ногах пульсирует боль: я бежала сюда от парка по раскаленному шоссе. Мышцы все еще ноют после того, как я пилила ветки.
В прихожей, за закрытой дверью, Мэгги буквально поедает меня взглядом.
Длинная царапина от колючей проволоки.
Синяки и грязь на коленях.
Сопли текут ручьем.
Сквозь дурацкий спортивный бюстгальтер проступают соски – признак взрослости.
Взгляд Мэгги останавливается на моих глазах, где, по словам Банни, за зеленой завесой прячется моя душа. Почему я не могу перестать плакать?
По глазам Мэгги тоже нелегко понять, что она думает. Она только что из душа, поэтому, наверное, и не открыла сразу. Такая же невысокая, какой я ее помню. Но худощавее, мускулистее и без прежней теплой улыбки.
Еще на улице она шепнула мне на ухо: «Так рада тебя видеть». Но теперь мы стоим в шаге друг от друга, и она молчит. Не задает очевидных вопросов: «Что ты тут делаешь?», «Почему плачешь?». Но я чувствую, что́ она думает. «Зря я открыла дверь».
Вытираю нос рукой. Как стыдно!
– Гормоны. Банни говорит, что это подростковые гормоны.
От этих слов Мэгги улыбается. Широкой, фальшивой улыбкой. Не помню, чтобы раньше она делала что-нибудь неискренне.
– С удовольствием послушаю про твою приемную маму, – говорит Мэгги, будто мое появление полностью соответствует нормам приличия и оговорено заранее. – Лола на детской вечеринке у бассейна в соседнем доме. Беа – в летнем лагере, прыгает на надувных батутах. Девочки тоже будут так рады тебя увидеть!
Лоле было всего три, когда мы бегали по дому с повязками на глазах и лепили кривоватые кексы. Сейчас ей восемь. Если она меня и помнит, то смутно. А малышка – тем более.
Скажи что-нибудь еще, Мэгги. Искренне.
Мэгги проводит меня через «полосу препятствий» на полу гостиной: ноутбук с погасшим экраном, стопку документов с синими стикерами, светло-рыжего кота, который нисколько не желает сдвинуться с места, несколько порванных детских книжек с картинками.
