На второй день своего недомогания я проснулась и сразу вскочила с решительным настроем наверстать драгоценное время, потраченное впустую. Быстро приняла душ, оделась, позавтракала на кухне свежим хлебом, который купила Катрина, земляничным конфитюром и горячим кофе.

Через некоторое время я уже шагала по городской площади, на которой Роза испустила последний вздох. Все выглядело так, будто никто и не помнит о чудовищном преступлении, совершенном здесь всего несколько недель назад. У меня из головы не шел сон о дожде из маленьких стрел, вонзавшихся в оголенную кожу, и я ускоряла шаг на пути к одному заведению по специально раздобытому адресу.

Мне не составило труда найти человека, который занимался обслуживанием и ремонтом башенных часов города М. Его звали Бернар Юг, и у него была ювелирная лавка неподалеку от мэрии. Там он и проводил большую часть времени, когда не копался в часовом механизме.

– Поломки? Такого почти никогда не случалось! Часы идут с идеальной точностью! Я сам их устанавливал на башне в тысяча девятьсот восьмом. С тех пор чинить их пришлось всего-то три раза. И скажу вам, что…

– Вы можете подтвердить, что двадцать пятого декабря часы показывали правильное время? – перебила я часовщика-ювелира. – То есть что они не опаздывали или не спешили… примерно на час?

– На час?! – Старик чуть не потерял монокль, вернее, ювелирную лупу, с которой никогда не расставался, будто она приросла к его глазу. Затем он так бурно расхохотался, что дрожь сотрясла хрупкое, сухощавое тело. – Я сказал вам, что чинить часы мне пришлось всего три раза. И знаете почему? Потому что они опаздывали на две-три минутки! А уж чтобы на час… нет, никогда такого не бывало. – Он посерьезнел, приняв авторитетный вид, подобающий профессионалу. В настенных часах закуковала кукушка, словно в подтверждение его слов.

– А кто-нибудь еще, кроме вас, мог получить доступ к башенным часам?

Старик нахмурил белые брови:

– Зачем это?

– Ну, чтобы передвинуть стрелки с дурными намерениями.

– Я единственный могу подниматься в помещение с часовым механизмом. Но в мэрии должна быть копия ключа. То бишь она там наверняка есть – на случай, если я потеряю свой… Хотя, понимаете ли, в этом нет никакой необходимости – я никогда в жизни ничего не терял.

Он обвел рукой комнату, в которой мы находились. На полу лежал персидский ковер, стен не было видно за часами с маятниками всех форм и размеров, за этажерками, уставленными разными безделушками, от крошечных до огромных, чье предназначение трудно было угадать; я не знала, выставлено ли все это на продажу или для красоты. Здесь царил неописуемый беспорядок, но при этом было душевно и уютно. Словно древний иудейский город Капернаум из северных пределов Земли обетованной, целый город, чье название стало у нас во французском языке синонимом хаоса, уменьшился до масштабов тесной ювелирной лавки.

– Там, где люди несведущие видят бардак, моему взору открывается самый что ни на есть идеальный порядок, блистательно продуманная организация вещей. Здесь каждый предмет на своем месте, и место это неизменно. Смотрите. – Бернар Юг подошел к этажерке и двумя руками приподнял стоявшую на полке китайскую вазу – аккуратно приподнял, с величайшими предосторожностями, как будто она была начинена взрывчаткой, чувствительной к движению. Затем ювелир указал мне подбородком на круглый след от донышка, оставшийся на полке в толстом слое пыле, которая, судя по всему, копилась здесь веками. – Я никогда тут ничего не протираю тряпкой. И не потому что я грязнуля, вовсе нет. Это специальная уловка, чтобы отвадить воришек. Ибо, если кто-нибудь из посетителей попытается втихаря стащить вазу, я об этом узнаю – увижу по оставшемуся в пыли следу.

Он заулыбался, явно от гордости за свою стратагему, а я мысленно подивилась, кому может прийти в голову украсть такую безделицу, да просто дурацкий пылесборник…

– О, я вас понимаю, – серьезно покивала я старику. – Мне…

– Позвольте вас прервать, – торопливо сказал он вдруг, будто вспомнил что-то предельно важное. – Если принять вашу версию о злодее, завладевшем ключом от помещения на верхотуре башни, нужно иметь в виду, что он должен был еще как-то справиться с часовым механизмом. Время на часах, знаете ли, нельзя изменить, просто подергав стрелки в ту или иную сторону. И такого колесика, которое нужно покрутить на ручных часах, чтобы стрелки передвинулись, там нет. Да уж, с башенными часами все гораздо сложнее. Надобно понимать, как они устроены.

– А вы знаете кого-нибудь в городе М., кто это понимает? Другого часовщика?

– Мне бы не следовало вам это говорить, чтобы вы не сочли искомым злодеем меня самого, но я скажу: другого нет. Во всем регионе не сыщете вы ни единого человека, способного перевести наши башенные часы на час вперед или на час назад. Ни единого, кроме меня. А я не вижу ни малейшей причины, зачем бы мне это могло понадобиться…

Бывает, думаешь, что ты застряла в тупике, а потом в один прекрасный день, когда положение уже кажется безвыходным и начинаешь впадать в отчаяние, вдруг обнаруживается открытая дверь. Для меня такую дверь открыла Мариза Озёр, самым неожиданным образом.

Она появилась, когда я готовила еду на кухне.

Если когда-нибудь я все-таки напишу книгу о деле Розы Озёр, как уже говорила раньше, начать рассказ можно будет с того, что случилось этим вечером. Я знаю, что особое внимание нужно уделить первому предложению. Оно не должно быть ни слишком коротким, ни чересчур длинным, а в точности таким, как следует: из тщательно подобранных слов, с несколькими запятыми, которые придадут ему ритмичность и изящество, эстетическую безупречность и стиль, – все для того, чтобы напомнить себе самой, как я делаю всякий раз, когда пишу для собственного удовольствия, что это не адвокатская речь в суде, а нечто иное, и потому не грех позволить себе подмешать туда капельку фривольности, пустого вздора, фантазии:

«Когда весть о том, что новые обстоятельства могут придать ускорение забуксовавшему было расследованию, начатому ни много ни мало месяц назад по делу Розы Озёр, когда, повторю, столь важная весть долетела до моих ушей (а если уж быть точной, то до правого уха, ибо услышать ее мне довелось по телефону), я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой».

Я перечитаю это предложение, оценю благозвучность и стремительность слога, отмечу, как легко с самого начала книги чрезвычайное вплетается в обыденное. А вернее, обыденное – в чрезвычайное. «Я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой». Читатель представит пузырящуюся, подрагивающую воду, охапку светлых тоненьких трубочек из теста – все знают, как это выглядит, – и кастрюлю, которая, кстати, не должна быть слишком маленькой; взять маленькую кастрюлю – распространенная ошибка, макароны не должны прилипать к стенкам, им нужны простор и большое количество воды [специалист, если таковой найдется среди читателей, посоветует наливать не меньше полутора литров на сто граммов спагетти); между строк я буду время от времени помешивать спагетти деревянной ложкой, чтобы не липли к кастрюле, и наблюдать за ними, думая о другом – о своей жизни, о текущем дне…

Это сущая правда – когда зазвонил телефон, я действительно готовила спагетти с охотничьим соусом. Звонок заставил меня вздрогнуть, и я с беспокойством заглянула в кастрюлю, чтобы по цвету макарон определить, надолго ли отвлеклась. Оказалось, ненадолго – они еще не сварились даже до состояния al dente[447]. Машинальным движением я слегка убавила газ под сковородкой с ингредиентами для соуса – мелко порезанные лук-шалот, петрушка и эстрагон шкворчали в лужице карамелизованного масла.