Затем я вытерла руки тряпицей, поспешно вышла из кухни и направилась в рабочий кабинет. Телефон надрывался на моем столе – верещал, как ребенок, поставивший себе целью привлечь внимание взрослых.

Перед тем как снять трубку, я по маниакальной привычке специально выждала, когда прозвучит еще одна трель.

– Мэтр? – услышала я в трубке. – Я вас не отвлекаю от важных дел?

Я собиралась ответить, что нет, что я всего лишь предаюсь кулинарным экзерсисам, но меня вдруг испугало возможное вторжение этой незнакомки [а по голосу было ясно, что звонит женщина) в мою личную, кухонную, так сказать, жизнь. Кроме того, «предаваться кулинарным экзерсисам» – это слишком громкие слова, которые могут ввести в заблуждение. «Ах, кулинарным экзерсисам? Вот это да! И какие же яства вы готовите?» – наверняка дерзнет она полюбопытствовать. И тогда мне придется ответить: «Макароны», – выставив себя тем самым на посмешище. Кстати, о макаронах… Как они там, эти чертовы спагетти? Я слышала клокотание кипящей воды, надо было срочно убавить газ. Терпеть не могу разваренные спагетти. В их приготовлении есть момент, после которого все неизбежно идет насмарку. Неуловимая грань, доля секунды, когда вкус в одну секунду становится восхитительным… и сразу же начинает портиться.

– Меня зовут Мариза Озёр, я старшая сестра Кристиана Озёра. Я очень любила Розу. И знаю, кто ее убил.

Когда я вернулась на кухню, лук-шалот уже обуглился, а вода в кастрюле со спагетти выкипела – на дне остался ком спекшегося теста, похожий на клубок дохлых змей. Я выкинула всё в мусорное ведро. В любом случае есть мне уже не хотелось.

Мы с Маризой договорились встретиться в кафе «Под платанами» следующим утром, и чуть позже выяснилось, что сестра Кристиана Озёра похитила у меня не только аппетит, но и сон.

Утром порог кафе переступила женщина, огляделась и без колебаний направилась прямиком ко мне [кроме меня в зале сидели только мужчины). На вид моей новой знакомой было около пятидесяти; я отметила про себя красивые, коротко стриженные черные волосы, моложавое, почти девичье лицо и шустрый взгляд.

– Вот дневник, о котором я вам говорила, – на чала она без предисловий, протянув мне небольшую тетрадь в красной обложке.

Мариза поведала мне, что за несколько дней до смерти Розы она получила этот личный дневник по почте в конверте, на котором было написано: «Вскрыть только в случае беды». К большому конверту прилагалось письмо, в котором Роза просила не задавать ей вопросов, не судить ее и пока что не искать с ней встречи. К сожалению, письмо Мариза выбросила.

– Вы исполнили просьбу невестки? – спросила я.

– Представьте себе, я готова была это сделать с точностью до наоборот. По крайней мере, в мыслях. Очень хотела нарушить ее просьбу, но в последний момент передумала. Я сказала себе, что раз уж Роза позаботилась принять такие меры предосторожности, отправляя мне свой дневник, значит, она не желает, чтобы кто-нибудь узнал, что она меня о чем-то предупреждает. Возможно, за ней следили. Мне трудно было сдержаться и не заглянуть в дневник, но я все же предпочла подождать. Решила, что на днях под тем или иным предлогом повидаюсь с Розой и тогда уж выведаю у нее, в чем дело. Но события стали развиваться слишком быстро, и она… она умерла до того, как я успела с ней встретиться… В письме она лишь упомянула, что попала в сложное положение, и если, мол, все пойдет не так и с ней случится беда, в большом конверте я найду ответы на все свои вопросы. Разумеется, мне не терпелось заглянуть в дневник, но я не поддалась искушению и позволила себе его открыть лишь на следующий день после ее смерти. Дневник я прочла не отрываясь от начала до конца. И я не сомневаюсь, что, последовав моему примеру, вы сделаете те же выводы, к которым пришла я.

– Почему вы не обратились в полицию?

– Потому что полицейские вцепились когтями и зубами в Мишеля Панданжила, и я не думаю, что они добросовестно возьмутся отрабатывать версию, которая не согласуется с их предубеждениями. Вы, в отличие от них, кажетесь мне более беспристрастной, вернее сказать, мы с вами хотим одного и того же – чтобы вашего негра оправдали, а настоящему убийце вынесли приговор. Вот что мне нужно: покарать мерзавца.

Слова «вашего негра» меня взволновали. «Мой негр… – подумала я. – Да услышит ее слова Господь. Если бы только Мишель и правда стал моим…» Я постаралась выбросить эти мысли из головы, чтобы не зардеться ненароком и не выдать тем самым свои чувства.

– Значит, вы считаете, что Розу убил не Мишель? – уточнила я.

– Конечно, это был не он!

– Кто же тогда?

Она указала на дневник, словно давая понять, что ответ на этот вопрос ждет меня там и мне нужно лишь прочитать записи Розы, составить свое мнение и сравнить его с мнением Маризы. Для этого она оставила мне свой номер телефона, распрощалась, настороженно огляделась в очередной раз, встала из-за столика и была такова.

Возможно, читатель думает, что я тогда помчалась домой, взлетела по лестнице, преодолевая по две ступеньки зараз, рухнула в кресло, едва успев запереть за собой дверь, и погрузилась в чтение. Но все было совсем не так. Все было ровно наоборот.

Я вернулась домой неспешным твердым шагом, пребывая в состоянии полнейшего душевного покоя – это чувство не посещало меня уже давно, по сути, с того самого дня, когда для нас началась работа над делом об убийстве. У Маризы был такой уверенный вид, что ее убежденность по поводу истинного убийцы передалась и мне; она заставила меня поверить, что теперь у нас в руках есть оружие, которое повергнет в трепет и следственного судью Ажа, и прокурора, и полицию. Через несколько часов вся Франция узнает правду об этом запутанном деле, и мой клиент будет… я хотела написать «оправдан», но точнее – «избавлен от любых подозрений».

Поднявшись в свою квартиру, я наполнила ванну горячей водой, разделась и несколько секунд рассматривала свое отражение в зеркале, любуясь собственной красотой, мягкими изгибами фигуры совершенной грушевидной формы, молочно-белой кожей, маленькой девичьей грудью с темно-коричневыми сосками, россыпью родинок на животе. Опустила одну ногу в ванну, потрогала пальцами воду и, довольная ее температурой, переступила через бортик. Дневник Розы я оставила на маленьком металлическом столике, где лежало марсельское мыло[448], которое я люблю использовать и для волос, и для тела. Мой взгляд скользнул к паху. Я слегка раздвинула ноги, развела пальцами заросли волос, высвобождая крошечный розовый бутон, приоткрыла увлажнившиеся губы. Глядя на себя в зеркало, вызвала в памяти образы Мишеля, сохраненные в памяти за время наших встреч, возбуждая желание. Снова увидела нас в ресторане. Его неспокойный, все время ускользающий взгляд то и дело замирал на мне и обретал уверенность, заставляя меня робеть. Думаю, не ошибусь, если скажу, что он был охвачен теми же чувствами, что и я, зыбкими и противоречивыми, потому что, даже если мы оба испытывали взаимное влечение, статус адвоката и подзащитного не давал нам ему поддаться. У меня с клиентами никогда не было отношений, выходивших за рамки деловых, но я знала, что с той самой минуты, когда Мишель перестанет быть моим подзащитным, я уже не смогу, мы не сможем скрывать от самих себя и друг от друга наши чувства.

Я вздохнула, представив его обнаженным, склонившимся надо мной. Увидела, как он переступает через бортик ванной, как на черной коже вспыхивают звездами мириады капель, накрывая меня ночным небосводом. Ничто в человеке не таит таких глубин, как его кожа, сказал один французский поэт[449], имя я позабыла, но могу подписаться под его словами. Большие руки цвета ночной тьмы легли на мои фарфорово-бледные бедра. Я сдалась на его волю. Полные, влажные, перламутровые губы Мишеля скользнули по моей груди. Его член, сделавшийся огромным и твердым, устремился в джунгли моих волос, скрывавших розовые губы.