Однако О-Сино утверждала, что в тот вечер в лавке царила суета, никто не мог отлучиться. И никто не видел, как Касукэ входил через черный ход. Амбар находится сзади и в стороне, люди из лавки туда не заходят. Только флигель О-Маки располагается рядом, и она могла что-то заметить, но увидеть оттуда, кто находится в амбаре, невозможно.
– Что ж, хорошо. Когда Касукэ появится, мы узнаем, кто его видел. Пока же позовем О-Маки.
Теперь расследование стало приближаться к сути. О-Маки – двадцативосьмилетняя женщина, бывшая гейша с Янагибаси, позже ставшая наложницей Фудзибэя, а после смерти его жены – главной в доме. Она оказалась красавицей – чувственная, явно легкомысленная, как писали в газетах, с изящными формами. С похмелья и с горя, да еще бледная и некрасивая – она прикрыла бледность толстым слоем белил, и кокетливо кивнула Синдзюро.
– Ах, хозяюшка… Сожалею о вашем горе. Говорят, вчера Касукэ приходил к хозяину, а потом вас с Ёсио вызвали к нему в амбар?
– Что? Касукэ вчера приходил?! Значит, он и убил хозяина! – О-Маки была взволнована, кричала.
– Почему вы так думаете?
– А кто же еще?! Касукэ мужа ненавидел. Он хитрый, злобный человек.
– Ладно. Потом мы и Касукэ допросим. А вас и Ёсио когда вызвали?
– Около десяти, не помню. Или около половины десятого. Я как раз собиралась в театр послушать Эндзё – первый раз за долгое время.
– Вы каждый день ходите в театр?
– Нет, вчера впервые. Мне там не очень нравится.
– О чем шел разговор с хозяином?
– О наследстве для Ёсио. Раз дочь Ая больна и зятя найти не удастся, хозяин хотел, чтобы Ёсио взял жену и стал наследником.
– Прекрасно. И только?
– Да.
– Странно. Вот здесь – письмо о разводе от Фудзибэя на ваше имя, от вчерашнего числа.
О-Маки изменилась в лице.
– Откуда оно у вас?
– Из мусорной корзины в вашей комнате.
О-Маки заплакала, растирая слезы пальцами:
– Я несчастная женщина… Я старалась быть хорошей, и хозяин относился ко мне с любовью. Но, видно, раз женщина из мира цветов и ив[481], ее всегда будут недолюбливать в разных почтенных домах. Одни, значит, распространяют дурные слухи, чтобы опозорить других, а другие, не знаю, кто – оставляют такие вещи в моей комнате, как будто я какая-то бродяга, которую муж захотел выгнать! И как мне защищаться, скажите?
– Их могли оставить только двое: Ёсио и Сюсаку.
– Нет, необязательно это люди отсюда. Мог быть кто-то другой! Или они могли кого-то позвать!
– Но вы, как вышли из амбара, отправились на кухню и выпили шесть или семь го! Потом вернулись на второй этаж амбара к хозяину и долго, минут десять или двадцать, шумели, разве не так?
– Я люблю пропустить чарочку перед сном. У мужа не было причин злиться на меня, поэтому я пошла к нему поговорить, когда выпила, но он уже спал, заперся. Я была пьяна, стучала в дверь, звала – и тогда пришел Ёсио, сказал, что хозяин отдыхает и нельзя шуметь. Я вернулась к себе и легла спать.
Поняв, что с такой болтливой и упрямой женщиной, как О-Маки, от прямого допроса особого толку не будет – даже если бы удалось поймать ее на чем-то неопровержимом, она все равно не призналась бы и не подумала извиниться – Синдзюро сдался и решил прервать дознание.
Вскоре Рокудзо привел Касукэ из его дома.
Касукэ было около тридцати двух-тридцати трех лет, он выглядел не слишком крепким, но казался человеком весьма честным и прямым, не особенно смекалистым, но общительным.
Синдзюро позвал Касукэ и спросил:
– Когда ты пришел в лавку?
– С тех самых пор, как впервые лавка открылась. Я стал учеником в двенадцать лет и два десятилетия, вплоть до пятого мая этого года, отслужил здесь.
Поскольку он работал в лавке с самого ее открытия в 1868 году, можно сказать, что он прошел вместе с Фудзибэем все трудности и построил это дело.
– А почему ты пришел сюда вчера вечером?
– Вчера я уходил по делу и вернулся домой поздно вечером, а жена получила письмо от бывшего хозяина, через посланника. В письме говорилось, что как бы поздно ни было, я должен идти к нему, сегодня пятый день месяца, ярмарка в Суйтэнгу, и он будет меня ждать. Было около половины девятого, и если поторопиться, то можно было успеть к девяти, поэтому я помчался.
– И в чем же было дело?
Касукэ вздохнул:
– Я узнал, что хозяин оказался жертвой мошенничества, и для него это страшное горе, а для меня – несчастье. Говорить об этом сейчас мне неудобно, но раз вы требуете, то придется. Хозяин взял меня за руку и сказал: «Касукэ, прости меня за то, что я доставил тебе столько хлопот. Я ошибался в людях. Пожалуйста, вернись в магазин и возглавь дела. Я проверял бухгалтерию последние четыре-пять дней, пока тебя не было, и обнаружил, что Ёсию и Сюсаку делают записи о том, чего на самом деле не продали. Я уже допрашивал вчера Сюсаку, задавал ему вопросы – доказательства есть, он во всем признался. Я хотел бы простить его, но приказчику его возраста, позволяющему себе такое, доверять нельзя. Поэтому я собираюсь уволить и Ёсио, и Сюсаку, а тебя хочу назначить управляющим. Приходи завтра к полудню в магазин». Вот почему я и собирался прийти в полдень – а потом появился посланник.
– Понятно. Хозяин умер, и твое возвращение пошло прахом. Не хочешь еще о чем-нибудь рассказать?
– Да, меня спросили, ходят ли слухи об отношениях между госпожой и Ёсио, и как я к этому отношусь, не замечал ли чего-нибудь, когда работал здесь.
– Это серьезный вопрос.
– Да, и я не знал, что сказать, ответил, что сплетни слышал, но сам ничего не видел. Тогда хозяин с грустной улыбкой произнес: «Я сам видел все своими глазами».
– Ты сказал, он «видел все своими глазами»?
– Именно. Однажды глубокой ночью он встал в уборную и прошел мимо комнаты хозяйки, но сёдзи были приоткрыты и он осветил комнату фонарем. Там никого не оказалось. Он заподозрил что-то и тихо прокрался на второй этаж, где из комнаты Ёсио услышал непристойные звуки. Он сказал, что после моего ухода вызовет обоих и скажет хозяйке, что разведется с ней, а с Ёсио разорвет родственные узы. Собирался выгнать их в тот же день. Когда я уходил, хозяин сказал позвать хозяйку и Ёсио вместе в кладовую. Я передал это О-Сино и вернулся домой.
– Ты сразу же пошел домой?
– Нет. От радости, что мне предложили выйти на прежнюю работу, а еще потому, что была ярмарка, я пошел в Суйтэнгу, выпил там, – а поскольку давно не пил, сильно набрался, – и только глубокой ночью вернулся домой.
– Где пил?
– Денег у меня немного, я бедный, поэтому я пил сакэ на лотке, который стоял за кулисами у ярмарочного зрелища. Возможно, поэтому я так сильно опьянел.
– Кого ты видел, когда пришел домой?
– Кроме О-Сино и О-Тами – никого.
Благодаря неожиданным показаниям Касукэ случайно подтвердился важный мотив убийства, и о нем же свидетельствует исчезновение Ёсио с ночи. Детективы уже проверили дома, где мог скрываться Ёсио, дом Косэн и учительницы коута, но следов не нашли.
Синдзюро хотел допросить Киндзи, но тот был занят на ночной страже – ведь когда Ёсио пропал, пришлось самому Киндзи стать приказчиком, поэтому он разрывался на части в хлопотах и ничего не видел за пределами магазина. Его показания подтвердили Хикотаро и Сэнкити, работавшие с ним. Впрочем, около десяти вечера в магазин пришла Мамэ-я, взяла мелочей, поиграла с ними, потом купила заколку и ушла. Но не заплатила. Похоже, Киндзи просто сделал ей подарок.
Закончив допрос, Синдзюро снова обошел место происшествия.
– Похоже, что гвоздя на двери не было. Тогда несложно согнуть проволоку, просунуть ее снаружи в дверную щель и снять либо опустить крючок.
Синдзюро внимательно осмотрел помещение. Открыв дверь, он увидел, что амбар разделен на четыре части. Передняя в четыре татами[482] вела в комнату Фудзибэя, рядом стояла кладовка с буддийским алтарем, кусудамой и хламом, который обычно выбрасывают, а тут просто складировали. Еще одна комната – спальня Фудзибэя, без шкафов, с аккуратно сложенными в углу футонами. В остальном – чисто и аккуратно. Но в кладовке и спальне кое-где лежала земля.
