– Я понимаю, что жизнь на корабле скучная и хочется развеяться за игрой, но этот Ямато – человек с недобрыми намерениями. Когда окажешься по уши в долгах, уже не будет возможности что-то исправить. Прекрати это, пока не стало слишком поздно.
– Да ну, – ухмыльнулся Киёмацу. – Как будто я ему проиграю! В основном выигрываю-то я.
– В этом твоя ошибка. Я тоже долго жил на корабле, я старше тебя, и глаза у меня более опытные. Этот Ямато – настоящий мастер обмана в азартных играх. Даже моряки на этом судне, которые проигрывают много лет, каждый раз, играя с Ямато, все равно надеются, что именно в этот раз им повезет. Его талант огромен. Ты в конце концов попадешься, так что бросай сейчас, пока не поздно.
– Мы, чья работа – быть на морском дне, на воде готовы играть хоть с тигром, хоть с волком! – смеялся бесстрашный ныряльщик, не обращая внимания на уговоры.
Ямато, поняв характер Киёмацу, уже мысленно посмеивался: «Этот парень – легкая добыча, я без проблем заставлю его играть по моим правилам». Но он не торопился. Безжалостный Ямато знал, когда нужно действовать, и не спешил. Среди моряков был крепкий парень по фамилии Игараси, отчаянно тоскующий по женской ласке и не находящий себе места из-за непрекращающегося внутреннего напряжения. При взгляде на Току и Кин его охватывало сильное желание, он едва сдерживался, чтобы не наброситься на них в порыве страсти. Игараси с широкой улыбкой наблюдал за смелой игрой Киёмацу.
– Эй, послушай, – сказал он. – Я поставлю всю свою прибыль от жемчуга, а ты поставь женушку. Сыграем?
Он заводил этот разговор по два-три раза за день. Киёмацу уже не удивлялся, но стоило услышать это, как моряки, сидевшие вместе с ним, резко напрягались, выражение их лиц моментально менялось. Чувства у всех были одинаковые: жгучая страсть. Только Ямато, слышав это, сохранял невозмутимую улыбку.
– Хватит уже, развратник. Ныряльщик и тот, кто держит веревку, – одно целое. Если этот паршивец начнет царапаться с женой, мы же все без жемчуга останемся. Такого озабоченного щенка, как ты, еще поискать!
Ямато одернул Игараси и, повернувшись к Киёмацу, сказал:
– Ты только глянь на эти морды… Все как один аж в лице переменилась, затаили дыхание. Жену свою не вздумай больше выпускать из каюты. Они тут все – голодные до бабы волки. А ты совсем идиот – на корабль с одними мужиками жену тащить!
Даже будучи пьян, Ямато не терял самообладания. Благодаря этому «Сёрюмару» без бурь и волнений добрался до намеченного места.
Настал первый день работ, но основная деятельность по добыче жемчуга еще не началась. Сначала требовалось погрузиться без снаряжения и исследовать морское дно. Ни Ясокити, ни Киёмацу не знали, что такое белый перламутровый моллюск пинктада. У них также не было никакого представления о коралловых рифах в Южных морях, поэтому сегодняшний день посвятили изучению подводного ландшафта.
Горы на суше прятались в джунглях и казались абсолютно черными. Вскоре в направлении берега выросли омываемые волнами черные скалы. Приближался отлив. Матросы спустили на воду водолазный колокол Такэдзо. Когда все было готово, в него сели сам Такэдзо, Ясокити и Киёмацу. В этот момент матросы замерли, затаив дыхание, с широко раскрытыми от удивления глазами.
Сквозь их толпу к борту шли Кин и Току. На женщинах были белые нижние рубахи дзюбан с короткими рукавами, белые штаны, а волосы плотно подвязаны полотенцами. Сегодня им не требовалось управлять канатом. Вместе с мужьями они погружались под воду, ведь, чтобы использовать сигнальные веревки, нужно знать состояние дна.
Они спускались по лестнице молча. Но как же стройны и прекрасны были тела этих двух ныряльщиц! Их длинные снежно-белые ноги смотрелись красиво, однако взгляд задерживался то на обвязанной тугим поясом узкой талии каждой из женщин, то на пышной груди, то на мягком животе. Прикрытые белой одеждой, они будили самые сокровенные помыслы.
Сев вместе с ними, Хатанака направил лодку к отмеченному участку моря. Четверо – двое мужчин и две женщины – надели подводные очки и с зажатыми в зубах ножами начали поочередно нырять в неглубокие воды, не превышающие десяти хиро. Дно расстилалось бескрайним полем цветущих рифов. Некоторые крупные рыбы неподвижно застыли, сверкая глазами, другие спокойно проплывали мимо. Лодка вышла к просторной песчаной равнине. Там, выстроившись рядами, словно поставленные вертикально большие тарелки, покоились белые перламутровые раковины. Стоило приблизиться, как они мгновенно захлопывались. Эти раковины крепко удерживались за дно прочными нитями, поэтому просто руками их вытащить не удавалось – требовалось срезать ножом.
Вокруг рифов кружили быстрые течения, изрядно бросая ныряльщиков из стороны в сторону. Однако богатые краски морского дна очаровывали своей красотой, отвлекая от страхов, связанных с демоническими рыбами и ядовитыми змеями.
Они стремительно погружались на глубину от десяти до двадцати, а затем и тридцати метров, прижимая к себе свинцовый груз весом около четырех канов[536], прикрепленный к веревке. Во время спуска вокруг царила кромешная тьма, но, достигнув дна, они оказывались в подводном сиянии. Это было место их работы – простирающаяся далеко равнина, покрытая тонким слоем белого песка, где повсюду, словно поставленные на ребро тарелки, возвышались огромные раковины жемчужных устриц.
Четверо ныряльщиков держались группой, не поднимаясь на борт в течение четырех часов. Когда женщины всплывали, чтобы перевести дух, матросы с «Сёрюмару», затаив дыхание, пристально всматривались в их лица – единственное, что показывалось на поверхности. Они находились в пятистах метрах от судна, едва различимые в воде лишь по белым повязкам на головах. Однако для моряков эти едва заметные образы были неиссякаемым источником фантазий.
Имамура неотрывно наблюдал за ныряльщицами с неменьшим, чем у матросов, интересом. Ему самому было всего тридцать лет. Хотя работа переводчика позволяла вести образ жизни, не чуждый удовольствий, в тот момент ему казалось невероятным, что в Японии можно увидеть женщин, наделенных такой глубокой притягательностью.
Он не отличался склонностью к фантазиям, но вдруг задумался: не подводный ли это дворец Рюгу-дзё[537]? Не духи ли это, принявшие человеческий облик? Однако подобные мысли были лишь самообманом, призванным скрыть истинные чувства. Он пытался обмануть себя, чтобы не осознавать охватившую его жгучую страсть. Ведь на самом деле Имамура еще неистовее жаждал плотской любви, чем даже Игараси и Ямато.
Водолазы поднялись на борт. Когда женщины взошли на корабль, мужчины обступили их, дрожа от возбуждения. Вдруг один из них, шатаясь, шагнул вперед. Он склонился, точно пьяный, поднимающий руки в молитве, а затем, будто воздавая поклон, прижал руки к ягодицам Кин. И тут же, словно обессиленный от этого прикосновения, внезапно обмяк, рухнул на колени и опустил голову. И все же за мгновение, прежде чем его взгляд потух, остальные не могли не заметить пугающего пламени, вспыхнувшего в его взгляде, которым он впился в бедра Кин.
Люди, словно одурманенные бездумные глупцы, молча наблюдали за происходящим. Лишь когда Кин отпрянула и поспешно убежала, они, наконец, вздохнули, но никто не решился заговорить. Дотронувшийся до Кин мужчина был Кинта, самый взрослый на этом судне матрос тридцати трех лет, обладающий репутацией честного, но недалекого человека. Никто и представить себе не мог, что он способен на подобное.
Имамура, досмотрев сцену до конца, содрогнулся. Но потряс его не сам поступок Кинты, а запредельная притягательность прелестей Кин. В его глазах, в его мыслях, во всем его существе проснулся ядовитый змей-искуситель.
На следующий день они взялись за работенку по-настоящему. Ясокити и Киёмацу ныряли по очереди. Хатанака тоже сел в водолазный колокол и руководил пятнадцатью рабочими, которые, сменяя друг друга, качали насос. Поскольку любая ошибка могла привести к беде, Ямато, Игараси и Кинта были освобождены от этой работы, но Игараси упорно просил, чтобы его допустили к насосу. А все потому, что на лодке находились две женщины.
