– Ранее вы сообщили, что господин Кадзэмори – гений. Почему вы так решили?

– Потому что я видела стихи и прозу, которые он создал с тринадцати до восемнадцати лет. Их трудно понять, и мне сложно оценить их по достоинству, но мне так показалось. В шкафу должно было что-нибудь остаться.

Мицуко покраснела, словно стесняясь своего невежества. Узнав от нее все что возможно, Синдзюро направился на место бывшего заточения Кадзэмори. Там и нашлись рукописи.

– Я хотел бы получше изучить гениальность господина Кадзэмори, поэтому могу ли я одолжить их на некоторое время? Они будут в целости и сохранности.

– Конечно.

Получив разрешение, он аккуратно завернул их в фуросики[609] и внимательно осмотрел камеру, где жил больной гений. Построенная двадцать с лишним лет назад, она уже обветшала. Но не было никаких следов повреждения, например, ногтями. Казалось, здесь находился слабый человек, который едва мог двигаться.

Он также выслушал Цутихико и Фумихико, но в их словах не было ничего особенного, в отличие от рассказа Мицуко.

Наконец, он встретился с Хидэнобу. Поскольку оставалось неясным, жив ли Кикухико и имело ли место преступление, Синдзюро не задавал ему много вопросов.

– Вы собираетесь продолжить свои исследования?

Услышав вопрос Синдзюро, Хидэнобу помрачнел и ответил:

– Хотел бы. Велись разговоры о том, что я отправлюсь учиться на Запад, но в связи со смертью господина не знаю, сбудется ли мое желание.

– Простите за странный вопрос, но я слышал, что вы сказали госпоже Мицуко под глицинией, что жить легко, а умирать тяжело. Как это понимать?

– Это…

Он колебался несколько секунд, но все же ответил:

– Это всего лишь небольшое умозаключение со стороны религиозного человека.

– Понятно. Я так и думал. Затем, после призыва кокурисамы, вы, кажется, заявили, что нынче не тот день, когда умрет господин Кадзэмори. А это что значит?

– Просто я в этом не сомневался.

– Понятно. Может, это связано с тем, что вы сказали под глицинией? Что господин Кадзэмори скоро умрет?

Тут Хидэнобу стал чернее тучи. Он беспомощно пробормотал:

– Это было смятение души. Смятение души. Смятение души. Не стоило…

Он выглядел удрученным, словно попался в ловушку. Однако Синдзюро больше ничего не спрашивал. Лишь с сожалением смотрел на понурого Хидэнобу.

Завершив расследование у гор Яцугатакэ, Синдзюро решил пока вернуться в Токио. Там он первым делом помчался в усадьбу семьи Таку и в академию, где учился Хидэнобу, чтобы посмотреть на его почерк и сравнить с рукописью, которую он привез. Он и взял ее исключительно для этого, а вовсе не с целью оценить гениальность Кадзэмори.

– Что думаете? Не кажется ли вам, что эти два почерка очень похожи? Один принадлежит человеку, которому двадцать лет, а другой – восемнадцатилетнему, но они как будто одинаковые. Может ли это быть рука одного и того же человека?

Он показал рукописи Хананое и Тораноскэ, и они согласились, что почерки похожи настолько, что вполне могут принадлежать одному человеку.

Синдзюро мрачно пробормотал:

– Тогда зачем Таку Комамори носил маску? У него и правда был божественный разум. Он, наверное, второй человек после учителя Кайсю, познаний которого хватало для того, чтобы решать проблемы государства.

Опешив, Тораноскэ спросил:

– То есть вы знаете, кто преступник?

– Ну, похоже, у меня сложилось общее понимание этого случая. Осталось только уточнить кое-что у специалиста по эпилепсии и лунатизму. На сегодня это все. Жду вас завтра у себя около полудня. Тогда и узнаете, кто преступник.

Синдзюро попрощался и ушел.

Тораноскэ поклонился Кайсю. Выслушав его, учитель расслабился и, орудуя перочинным ножом, принялся выдавливать застарелую кровь. Казалось, это доставляет ему удовольствие. Затем он тихо заговорил:

– Понятно, что виноват сам Комамори, который покончил с собой, сгорев заживо. Больше никто. Эпилепсию придумали для того, чтоб всех одурачить. Кадзэмори страдал проказой. Должно быть, Комамори выдумал эпилепсию и надел на внука маску, чтобы скрыть болезнь, которая появилась у него с самого рождения. Поскольку у маски нет глаз, возможно, он родился слепым. Зная об этом, Комамори все равно выбрал его наследником, что, возможно, связано с состраданием к хронической болезни Кадзэмори. Получается, это акт великодушия, достойный волевого и мужественного человека. Однако он слишком поддался эмоциям. Тот, кто знает толк в человеческой душе, с самого начала догадался бы, что что-то не так. Также прискорбно, что его мать покончила с собой из-за неизлечимой болезни. Если тайна раскроется, то истина окажется не самой приятной. Если бы он страдал эпилептическими припадками, то неизбежно повредил бы стены и пол своей тюрьмы, но слабый, страдающий неизлечимой болезнью человек, такого сделать явно не смог. Печально, что Хидэнобу писал стихи и прозу вместо Кадзэмори, чтобы выставить его гением. Комамори оставил завещание, в котором обозначил наследником Фумихико, и ждал момента, чтобы умереть вместе с Кадзэмори. Видно, как сильно он жалел Кадзэмори, потому что тоже носил маску. Хидэнобу был единственным, кто знал все секреты. Вероятно, он также знал, что Комамори подожжет флигель и сгорит с Кадзэмори заживо. Хидэнобу думал, что это случится позже, но, похоже, кокурисама Кикухико оказался прав. Такие совпадения частенько случаются. Нередко бывает, что случайные предсказания сводят людей с ума. Когда Хидэнобу вернулся во флигель, он, скорее всего, увидел, как Комамори поджигает его. Испугавшись, он вернулся в гостиную. Тут неудивительно, что Кикухико пропал. Наверняка предсказание так потрясло его, что на этой почве у него развилась так называемая ретроградная амнезия. Частое явление. В старые времена это называли «унесенный призраками». Думаю, он внезапно объявится совсем скоро.

Кайсю снова принялся за кровопускание. Поразительно, что он вообще знал о ретроградной амнезии. Непобедимый! Ничего удивительного, что Тораноскэ не нашелся, что сказать, и что жители деревни у гор Яцугатакэ так чтили Комамори.

Когда Тораноскэ прибежал обратно к Синдзюро, Хананоя уже был там. Тораноскэ от нетерпения даже не поздоровался:

– Виновник – Комамори. Он сам предал себя огню. А Кадзэмори страдал проказой, из-за чего его несчастная мать покончила с собой. Чем ближе мы к разгадке тайны, тем сильнее начинаешь жалеть их. Кикухико пропал из-за ретроградной амнезии. Обычное явление. Он может вернуться в любую минуту, ха-ха-ха.

Синдзюро кивнул с улыбкой:

– Именно. Комамори поджег флигель и покончил с собой. Но второй человек, который сгорел, – не Кадзэмори. Это был Кикухико.

– Глупости. Тогда куда делся Кадзэмори? Не мог же он исчезнуть из-за ретроградной амнезии.

– Начнем с того, что Кадзэмори вообще никогда не было. Оставлять семью без наследника нельзя, и если бы ожидание тянулось слишком долго, то жители деревни могли решить, что наследником станет Кикухико. Поэтому, когда мать Хидэнобу забеременела, мать Кадзэмори притворилась, что тоже беременна. Вероятно, с самого начала приняли решение, что, когда родится настоящий наследник, они пойдут на крайние меры, чтобы устранить мнимого Кадзэмори. Еще с момента вымышленной беременности решили, что он будет в маске и якобы страдать эпилепсией. Однако мать, которая родила так называемого Кадзэмори, была бесплодна. Со временем, когда действительно беременная женщина родила, мать Кадзэмори покончила с собой ради той, которая должна была родить реального наследника. Но, когда он наконец появился, как избавиться от выдуманного Кадзэмори? Вот в чем заключался смысл странной фразы Хидэнобу «жить – легко, умирать – тяжело». Кому-то требовалось стать подставным трупом.

В этот самый момент в дом Синдзюро вбежал посланник. Синдзюро вышел поприветствовать его и, поговорив с ним, вернулся с письмом.