– И все-таки, что ни говори, ваш старший брат – человек честный и благородный. Ведь он бежал в другую страну, оставив ту, которую любил всем сердцем. Когда есть пример такого достойного брата, твоя собственная трусость вызывает у меня еще большее возмущение.
– Нет, это мой брат чересчур чувствительный. У него ведь даже не было никаких явных признаков болезни, а он, не в силах спокойно оставаться здесь, бежал за границу. Он слишком серьезно к этому отнесся. Ладно, если бы за границей действительно нашелся великий врач, лечащий проказу, но зачем же паниковать до такой степени? И потом: разве, бежав за границу, он там не женился? Раз иностранка, то ее можно обманывать? Вот вам и высоконравственный человек.
– Он действительно женился?
– Так он заявил в письме. Говорил, что больше не вернется в Японию. По словам человека, вернувшегося из-за границы, брат женился там на непонятной женщине, много выпивает и совсем запустил себя.
– И тем не менее, и проказу, и самоубийство вы держали в секрете!
– Так ведь, это бич нашей семьи. Когда стало известно, что отец болел проказой, слуги друг за другом стали уходить. Сначала сбежал один, затем второй, а в течение недели не осталось ни одного. Были среди них даже такие трусливые паникеры, которые бежали в тот же день, как узнали про проказу.
Теперь понятно, почему в таком большом доме с огромным количеством слуг не осталось ни одного старожила.
Говорят, что вдова проявила поразительную сдержанность и решимость, когда случилось несчастье. Поняв, что не получится долго скрывать все это от слуг, она разом рассказала и о проказе, и о самоубийстве. Понимая, каким тяжким бременем станет для них служба в доме зараженных, она предложила им уволиться, с условием сделать это после похорон. А также попросила не сообщать правду другим людям. По слухам, она вручила каждому крупную сумму с просьбой не рассказывать о несчастье даже близким родственникам и супругам. План сработал: слуги ушли, но секрет не просочился из их уст. Плоть скончавшегося была изрезана, кожа содрана, и даже лица практически не осталось, так что труп нельзя было показать тем, кто присутствовал на похоронах. Из-за этого на поминках возникли трудности. Тело сразу же положили в гроб из белого дерева, и доктору Ханаде пришлось обманывать присутствующих, выдумав историю о редкой болезни.
Довольно иронично и печально то, что вдова, сильная женщина, которая, не теряя самообладания, справилась с таким ужасным поворотом судьбы, вдруг оказалась жертвой странной наклонности, из-за которой не смогла удержаться от мелкой кражи.
Сакико задумалась о чувствах вдовы: единственного человека в семье, находящегося в одном с ней положении. Ее свекровь тоже вышла замуж, не зная, что это проклятая семья. Каковы же были ее горе и испуг, когда она узнала, что, ни о чем не подозревая, родила детей, и эти дети унаследовали проклятую кровь! Подумав об этом, Сакико почувствовала, что то, как вдова сдержанно проявляет свою заботу о ней, говорит о глубоком сочувствии, хотя и выражается это неявно. И, теперь, глядя на доблестную и непоколебимую фигуру вдовы, думая о том, сколько печали она скрывает, Сакико почувствовала стыд за себя и решила, что она также должна не покоряться судьбе и сохранять стойкость.
Уйти из этого дома и стать монахиней? Пока она терялась в раздумьях и в течение нескольких дней мучительно пыталась решить, не прервать ли ей беременность, пока об этом не узнали, – положение ее сделалось для всех очевидным. Поэтому избавиться от плода и уйти в монастырь стало невозможным.
Будучи невесткой низкого происхождения, она чувствовала себя скованно и неловко, но теперь, после всего пережитого, стала тверже духом. Она проигрывала величественной непоколебимости вдовы и не могла сравниться с замкнутой, до предела отрешенной Кикуко, но по крайней мере больше не страшилась язвительности младшего брата Кадзуи. Напротив, теперь он казался ей самым простым человеком в этом доме.
Увидев, как Кадзуя возится с импортной фотокамерой, так не сочетавшейся с его положением студента, она ему сказала:
– А ты, Кадзуя, тоже, что ли, подворовываешь? Ведь и в твоих жилах течет эта странная, перемешанная со всяким-разным кровь.
– Ага, но зато в моей крови течет еще и кровь гениев. Удивительнее скорее то, что твоему мужу этой гениальности как раз и не досталось, хотя в нашей родословной вроде не было дураков. Так что может статься, что и кровь прокаженных, и кровь воров никак меж собой не связаны. Тебе бы стоило подумать об этом и замолчать. Неразумно дочери мясника вставать в позу из-за того, что она, мол, снизошла до семьи прокаженного.
– И в чем же твоя гениальность? Пару книжек прочитал и только – жалкое зрелище.
– Ха-ха. Недалекому созданию этого не понять. Ну, сейчас буду тебя фотографировать, так что сделай хотя бы разочек лицо попроще.
Увлечение Кадзуи фотографией началось внезапно, он стал делать снимки всех – от горничных до гостей. Его старинный аппарат напоминал огромный ящик, и сверху приходилось навешивать черную ткань, чтобы сделать снимок. Проявку тоже необходимо было делать самому. Поначалу ничего не получалось, но со временем стало выходить лучше. Он, страстно увлекшись этим делом, круглосуточно посвящал ему себя.
Семейство Асамуси происходило из старинного рода провинциальных богачей. Помимо рисовых полей площадью примерно в десять тысяч гектаров они владели лесами, а также горными территориями на высоте двух тысяч метров над морем. Серебро, добываемое в лесах, и нефть, которая без особых усилий поступала сюда последние десять лет, имели безусловную перспективу, и будущее сулило все большую прибыль, притом без всяких усилий. Деньги, по сути, являлись для этой семьи чем-то само собой разумеющимся, текли сами собой, будто вода из-под крана.
Более того, теперь планировалось создать крупную нефтяную компанию и развернуть масштабный промысел, поэтому простодушный Сёдзи был чрезвычайно занят. Однако, как ни удивительно, в делах управления он вовсе не проявлял наивности. За его спиной стояла талантливая вдова Сугико, которая держала в своих руках все нити и раздавала указания. Сам Сёдзи не обладал изобретательностью и амбициями, чтобы попытаться использовать свои скромные способности, что как раз и делало его надежным. В свои двадцать три он выполнял нелегкую роль директора. Сакико с удивлением обнаружила, что с каждым днем он становится увереннее, совсем иначе, чем в студенческие годы, когда Сакико с ним познакомилась. И она не могла не ощутить нового наплыва уважения и нежности к нему. В отличие от того времени, когда они только поженились, сейчас к Сёдзи приходили важные господа, солидные торговцы: достойные граждане, от которых веяло респектабельностью и авторитетом, но и Сёдзи держался с ними на равных, без тени смущения. А молодость придавала ему еще больший блеск – временами он казался даже внушительнее самих этих сановных людей. Сакико тоже не могла вечно оставаться дочерью мясника. Она должна была успевать расти как жена с той же скоростью, что и Сёдзи, но ей это давалось нелегко, она едва поспевала за мужем.
И вот однажды после полудня… Врач Ханада вдруг нагрянул в комнату Сакико. Без всякого стеснения просунул голову в дверь и произнес:
– Здрасьте, сударыня. В первый раз к вам зашел, вот, спросить, как ваше здравие, как поживаете после свадьбы, но вот смотрю на вас и восхищаюсь, все-таки у Сёдзи и вправду наметан глаз. Для такой птички, как вы, у вас на редкость красивое лицо. Помню, когда я как-то осматривал больного Сёдзи, у вас еще были деревенские повадки, а сейчас, гляди, – настоящая молодая госпожа дома Асамуси. Да уж, просто загляденье. Без врожденного ума такой перемены не достичь. Я, как гость этого дома, прямо чувствую спокойствие за вас и восхищение. Ну нет слов! – развеселившись, заливался он лестью.
Впрочем, все ясно: в одной руке у него болталась бутылка виски, в другой – стакан. К сожалению, вдова вместе с Кикуко отлучились из дома, поэтому он надеялся выпить по рюмочке с Сакико. Сам он был уже слегка навеселе.
