– В этом нет особой нужды, но будь у меня десять тысяч, я бы хотел открыть чайный дом, вроде гостиницы Каппо, в элитном квартале. Будь у меня богатства, торговля наверняка приносила бы хорошую выручку, но богатства не достаются тому, у кого зоркий глаз.
– Я одолжу тебе десять тысяч, – ответила «ухмылка». Неужели она умеет говорить? Даже в словах ощущалась болезнь. Болезнь, от которой шаг до смерти. – Одолжу, если вернешь мне долг на пятый год.
– Всенепременно верну! – внезапно воскликнул Сидокэн, словно угодил в ловушку. Он был в отчаянии. Оглядевшись в поисках лица Харуэ, он изо всех сил старался глазами выразить ей какую-то просьбу, но, к его удивлению, Харуэ сидела неподвижно, лицом к «ухмылке», опустив глаза и тяжело дыша. Сидокэну показалось, что и Харуэ сидит на траве. Словно болезнь поразила и ее. «Харуэ!» – едва не закричал он.
Затем Харуэ тихо произнесла:
– Если бы нам одолжили десять тысяч, то наши дети и внуки жили бы припеваючи. Мой муж остепенился и все чаще задумывается о вечном, желая спокойно провести остаток дней. Хотя он живет скромно, люди доверяют ему, поскольку он добрый и заботливый, и, кажется, он постепенно завоевывает клиентов, которые испытывают к нему симпатию за его характер. После открытия, скорее всего, дело будет процветать, так что ему не составит труда вернуть долг и проценты за пять лет. Смиренно прошу вас помочь ему.
Размышляя о разговоре, который состоялся, и о том, во что его втянули, Сидокэн пришел к выводу, что это был предсмертный разговор. Попытавшись представить собеседника без ухмылки, он все равно видел лицо мертвеца.
И так, посетив своего престарелого отца впервые за двадцать пять лет, Сидокэн внезапно смог занять внушительную сумму.
Получив известия от отца, Сидокэн явился к нему в субботу днем, прихватив долговое обязательство. Там уже ждал еще один гость: его родной сын, Цунэтомо, рожденный Окиё, которого он увидел впервые. То ли из-за схожести с Окиё, то ли из-за обстановки, в которой он вырос, но он совсем не походил на Сидокэна. Тот чувствовал волнение и не знал, как поздороваться с сыном, но Сакон, казалось, оставался равнодушным к подобным мирским заботам, и его холодность так поражала, что Сидокэн, привыкший жить в мире человеческих чувств, оцепенел.
И в тот самый момент на пороге возник Кохэй, не успевший даже смахнуть пот с лица. В этой семье отсутствовало взаимодействие родителей и детей, поэтому, несмотря на кровные узы, встретились они впервые. Так как Сакон хранил молчание, Минэ, не выдержав, представила Кохэя его кровным родственникам Сидокэну и Цунэтомо. Но один из них напоминал монаха, слишком старого для того, чтобы даже зваться отцом, не то что братом. А другой приходился Кохэю племянником, но был старше его, к тому же неграмотным. Они не интересовали Кохэя, он даже не стал здороваться с ними.
Он быстро открыл пакет, который принес, положил расписку и печать поверх свертка с семнадцатью тысячами и передал его.
– Я снял семнадцать тысяч, как вы и приказали. Пожалуйста, примите.
Сакон даже не поблагодарил его и не удостоил легким кивком. Он ухмыльнулся и молча взял то, что протягивал ему Кохэй. Сначала положив в карман расписку, он снял печать и завернул ее в оби. Затем поднял пачку купюр, развалившуюся на две неравные части.
Взяв из стопки в десять тысяч банкноту в тысячу иен, он добавил ее к оставшимся семи:
– Эти восемь тысяч я отдам Цунэтомо. А эти девять – тайкомоти. Я вычел из десяти тысяч тайкомоти тысячу, но ростовщики поступают и того хуже. Взамен я освобожу вас от процентов, так что на пятый год вернешь десять тысяч. Понятно?
Сидокэн и Цунэтомо кивнули и взяли расписку.
– Можете идти.
С лица Сакона не сходила ухмылка.
От радости Сидокэна, что он наконец-то заполучил долгожданную большую сумму денег, почти ничего не осталось. Он стал свидетелем чего-то страшного. Лишенный чувствительности Цунэтомо, вероятно, не заметил этого, но Сидокэн, чья работа заключалась в том, чтобы понимать все по выражению лиц людей, пожалел, что заметил. Он всю жизнь наблюдал за людьми, но впервые увидел настолько мрачное лицо.
Когда Сакон разделил деньги на две части и отдал их Цунэтомо и Сидокэну, Кохэй выглядел так, будто все его эмоции разом превратились во множество демонов, которые вырвались из каждой поры на его лице, широко раскрыв рты и тряся головами. Словно кто-то воткнул Кохэю палки в глаза, рот и нос, но эти демоны сломали их и продолжали выпрыгивать. Он стоял с отвисшей челюстью и выпученными глазами.
Когда Сидокэн вспомнил, как Кохэй прибыл в спешке, не поприветствовав незнакомых ему людей и второпях начал распаковывать сверток, он сразу обо всем догадался. Вне всякого сомнения, этот человек принес деньги, думая, что они предназначались ему. Не сказав ни слова, Сакон взял их и немедленно отдал двум другим прямо у него на глазах.
Мало того что угрюмое выражение лица Кохэя само по себе наводило ужас, так еще и ухмылка Сакона не принадлежала ни человеку, ни даже демону.
Когда Сидокэн впервые за двадцать пять лет встретился с отцом и попросил одолжить ему десять тысяч, на лице того возникла болезненная ухмылка, под которой он увидел лицо мертвеца, бога смерти. Сегодня он выглядел точь-в-точь как тогда.
Он хотел не просто одолжить деньги Цунэтомо и ему, Сидокэну, а не давать их Кохэю, разделив сумму прямо при нем.
В ту минуту лицо Кохэя было таким же болезненным, как ухмыляющееся лицо Сакона, когда он сказал Сидокэну, что даст ему десять тысяч иен.
Сидокэн увидел не только реакцию Кохэя, но спустя некоторое время и реакцию его матери, Минэ. Она выглядела подавленной, но внутри ее, казалось, закипает неукротимая ярость.
Похоже, Сакон отдал эти семнадцать тысяч для того, чтобы насладиться чужими эмоциями: гневом, негодованием и ненавистью. Родственные узы не имели для него значения. Он хотел увидеть, как эти люди сходят с ума от ненависти и злости к нему? Возможно, от одного взгляда на это он начинал пьянеть. Непохоже, что в нем вообще текла красная кровь. Только синяя или черная, словно жидкая грязь. Невозможно было поверить в то, что он вообще человек, родной отец Кохэя.
– Это произошло пять лет назад, – закончил Курадзо свой длинный рассказ и лизнул холодную чарку.
Его лицо странно скривилось, выражая отвращение. Кусаюки даже оторопел от того, насколько оно искренно. Курадзо пришел в себя.
– Да, это случилось пять лет назад. Но что, как вы думаете, произойдет завтра? Точнее, завтра не тот же день и месяц, что и пять лет назад. Тогда, за три дня до окончания моего долгого служения, я каждому доставил приглашение, следуя приказу моего господина. Завтра там соберутся сыновья и внуки Мидзуно Сакона, и то, что там произойдет, Мидзуно Сакон давно прописал в голове. Невероятно.
Курадзо выглядел раздраженным и на мгновение смолк.
Тогда, пять лет назад, даже Минэ, которая привыкла уже ко всему, побледнела. Она вытерпела бы что угодно, предназначенное ей, но не смирилась бы с бедствием, затрагивающим ее ребенка.
То, что произошло, было жестоко. Игнорируя реакцию Минэ, которая, не помня себя, весь остаток дня рыдала и кричала, Сакон с кривой усмешкой сказал, что ему жаль Кохэя.
– Конечно, не стоит оставлять все так, как есть. На пятый год я что-нибудь сделаю для твоего сына. Эти пять лет пролетят быстро.
…Завтрашний день должен был стать окончанием пятилетнего срока.
Три дня назад, в последний день работы Курадзо перед окончательным уходом, Сакон подозвал его:
– Сегодня последний день, когда ты мне прислуживаешь. После окончания работы я позволю тебе остаться еще на три дня, чтобы ты мог собрать вещи и уйти. В течение этого времени ты больше не будешь считаться слугой, поэтому мы не будем тебя о чем-либо просить. А теперь у меня к тебе последнее поручение.
И он отправил Курадзо к Сидокэну, Масаси, Кохэю и Цунэтомо, приказав им явиться в полдень того дня, когда Курадзо должен уйти, потому что тогда он разделит имущество. Сидокэн и Цунэтомо ответили, что все поняли и принесут основную сумму и проценты в назначенное время. Не то чтобы Сидокэн и Цунэтомо особенно преуспели, но казалось, что дела у них идут хорошо. Когда Курадзо вернулся и сообщил, что все дали согласие, Сакон широко ухмыльнулся и внезапно тихонько, словно грабитель, направился в свою комнату. Он оглянулся и махнул рукой, подзывая Курадзо. Когда тот приблизился, Сакон прижался к дальней стене и продолжил подзывать его, затем приложил к губам палец, призывая к тишине, сжал колени и подполз к Курадзо. Он обхватил руками его туловище, подтянулся, словно взбираясь по нему, и прошептал в самое ухо:
