– Да? Расскажи это тем, кого Измененные сожрали в Караге!

Как по команде у меня в голове всплыл еще один кусок лекции из курса истории. Сражение при Караге, оно же Сражение Измененных, весной шестьдесят третьего, после которого Альянс и обратился к Северному союзу. Измененные солдаты тогда были только у Галаша, и Альянс ту битву проиграл, но потом бо́льшую часть Измененных все равно накрыло, когда бомбили Мышанку, там союзники специально так бомбили, чтобы остались только пустоши, понимали, что людям в любом случае конец ― раз уж там Измененные. Фото нам тоже показывали, к счастью, нечеткие, лучше бы я и сейчас четких не видела…

Стоп.

Весной шестьдесят третьего?!

– Ди, Теодор! ― отчаянно закричала я. ― Прекратите! Это все неважно!

– Это просто до хрена важно, ― ответил Ди, не разжимая рук.

– Ди, пожалуйста, отпусти его! Это не довоенные данные! Нам нужны не довоенные!

– Ты о чем вообще? ― спросил Ди, отпуская наконец Теодора.

– Пойдем.

– Рита, что ты делаешь? ― возмутился Теодор, которого я поволокла за собой на буксире.

Он попытался вырвать руку, но Ди, который явно доверял моему мнению больше, подтолкнул его в спину и заставил протиснуться внутрь вслед за мной.

– Сейчас я покажу, ― пообещала я. ― Сейчас вы сами увидите. Это не довоенные.

– Рита, я тебя уверяю. Все документы, которые там есть, были написаны до или во время войны. Я, в отличие от тебя, кстати, проверил даты. ― Оглянувшись на Ди, который продолжал подталкивать его в спину, Теодор пожал плечами. ― Но ладно, раз вы так настаиваете, я, конечно, посмотрю еще раз.

– Я не про документы, ― сказала я, наконец оказавшись в кабинете Амелии Лукаш. ― Вот.

Я взяла со стола ежедневник.

– В каком году закончилась Гражданская?

– В шестьдесят третьем, ― пожал плечами Теодор. ― Официально ― пятнадцатого июля. На самом деле раньше, с подписанием Радостокского соглашения.

– А когда Вессем стал городом-призраком? ― спросила я, перелистывая страницы.

Где же, где же?

– Август шестьдесят пятого, если мы правильно вычислили. Ну, может, июль или сентябрь. Рита, это ничего не доказывает. Они свернули эксперимент и, хм, утилизировали все… всех, кто мог доказать их причастность. Но после Гражданской тут был страшный бардак ― голод, банды, радиация, оружие у каждого ребенка, тектоническое оружие, которое эту землю наизнанку выворачивало. Лабораторию просто бросили, было не до нее, оборудование осталось, и, естественно, рано или поздно должна была произойти авария. После войны тут уже часто случались подземные толчки, и…

– А вот это доказывает? ― Я протянула ему ежедневник, открытый ближе к концу.

На странице убористым почерком Амелии Лукаш было написано:

4 авг. 65.

8:00 ― полигон.

15:00 ― обед с п-ком Б.О. в Фекет-холле.

19:00 ― пров. показ. № 131, скорректировать протокол изменений.

И обведенные в сердечко инициалы В. Д.

― Я ДОЛЖЕН БЫЛ ДОГАДАТЬСЯ, ― корил себя Теодор, пока они с Ди увлеченно вскрывали дверцу второго металлического шкафа. ― Иначе откуда бы взялись все эти люди, которых мы видели на сканере?

Я просматривала страницы ежедневника, пытаясь найти хоть что-нибудь полезное или хотя бы понятное.

– Тогда для чего, ― Ди поднажал, и дверца почти поддалась, ― они утилизировали этих?

– Видимо, сочли безнадежными. ― Теодор пожал плечами. ― Или это было ради Северного союза. Понимали же, что после речи Фогараши надо делать вид, мол, мы ни при чем. Наверняка после войны они выждали и все же решили проблему с…

– Есть! ― воскликнул Ди, и я подняла взгляд от ежедневника.

Они с Теодором наконец открыли шкаф и теперь смотрели на полки.

Совершенно пустые полки.

– А где все? ― разочарованно протянул Ди.

Теодор засунул голову в шкаф, проверил руками углы.

– Тут не было бумаг, ― сказал он. ― Или были не только бумаги. Еще оборудование. Остались следы, где его прикручивали к стене.

Мы помолчали.

– Значит, кто-то сюда все-таки приходил, ― озвучила я очевидное.

– Ага, ― согласился Ди. ― А знаете, что еще это значит? Что это оборудование кому-то понадобилось, чтобы продолжать эксперименты.

– Необязательно, ― быстро возразил Теодор. ― Может, его просто сняли после аварии и утилизировали вместе со всем остальным.

– С чем остальным? ― спросил Ди с насмешкой. ― Вот с этим?

Он пнул сваленные на полу папки, листы разлетелись по кабинету.

– Ну ладно, не все утилизировали. Но это не значит, что эксперименты продолжили после взрыва.

– Скорее, вынесли все важное, все, что можно использовать, ― сказала я. ― Что мы тут видели? Какое-то сломанное барахло и бумажки. Эта Амелия Лукаш была чокнутая, все записывала, каждое свое шевеление. Вот хотя бы на ее ежедневник посмотри. Она тут год за годом всю свою жизнь описала, эти все протоколы хранила у себя распечатанными. Даже странно, если так подумать ― она занималась имплантами, а технике не доверяла. Но все это совершенно точно было и на электронных носителях, поэтому эту тонну бумаги тут бросили ― зачем тащить папки, когда все есть на жестком диске, положил в карман и понес. На наше счастье.

– Что ты имеешь в виду? ― не понял Теодор.

– Алло, она все записывала! Что бы ни происходило после войны, она наверняка это записала. Хоть в каком-то виде. Вот эти все штуки, ― я заглянула в ежедневник, ― «Голос» какой-то, эф-икс сто шестнадцать, все эти номера ― это же наверняка люди, которых тут оперировали. Она не могла это не записать, надо только найти.

– Что еще за голос и викс… как ты сказала?

– Не знаю, это у нее тут, видишь?

Я открыла первую попавшуюся страницу ближе к концу.

15 авг. 65 ― поставка FX-116 и NGSX. «Голос» для № 131.

Было написано среди завитушек, сердечек, инициалов В. Д. и прочей мути.

– «Голос», значит, ― прищурился Ди. ― Похоже на «Эхо», вам не кажется?

Теодор кивнул, отобрал у меня ежедневник и стал просматривать его сам.

– Если мы все правильно поняли, то до войны у них был проект «Эхо» ― не слишком удачный, так что его без лишних сантиментов свернули, ― сказал он. ― А вскоре после войны появляется проект «Голос» ― видимо, технологию они усовершенствовали. Мне бы карандаш… Ладно, подождите, я попробую восстановить ход процесса. Вот этот номер сто тридцать один. Первый раз он появляется… в конце мая. Сначала его тестируют. Снимают кучу физиологических показателей, потом, через несколько дней, еще энцефалограмму… наверное, это была энцефалограмма, да. Вшивают ему что-то под названием «эс-уай-эл-четыре», я так понимаю, это медицинский чип. И вставляют какой-то нейроимплант. Дальше они просто наблюдают. Наблюдают, наблюдают… До шестнадцатого июня. Лукаш каждый день проверяет его состояние. Что-то ему вводят, какие-то транквилизаторы, кажется. А на первое июля у него назначена операция. И была она… на позвоночнике. В середине июля он снова возвращается в операционную и ставит фильтры в легкие. Они смотрят, как он реагирует на импланты, нет ли аллергии на сплав, и, видимо, все с ним хорошо. Потом его, судя по всему, отпустили аж до августа, когда ему вводят эф-икс и начинают модифицировать по полной.

– Как ты вообще это разбираешь? ― поразилась я. ― Там же сплошные буквы, цифры, сокращения эти, ничего же не понятно!

– Да нет, ― Теодор взглянул на меня с насмешкой, ― тут довольно подробно расписано. Видишь: запустить протокол один ― тестирование жизненных показателей. Тут даже написано, что получили неплохие, видимо, показатели, хотя эти обозначения мне не знакомы. Потом протокол два ― импланты, вот, так и написано. Тут Лукаш каждый день пишет про свои наблюдения, что они ему ставят и прочее. Вот тут он должен был прийти в себя…