Хозяева, ошарашенные подобной эскападой[242], молча переглядывались между собой. Я же, старательно делала вид, что ничего не произошло. Даже не подняла на поэта взгляд, во время горячей декламации[243].

Поручики, пряча улыбку смотрели на обескураженного моей реакцией Дениса Васильевича. Герой-поэт явно не ожидал такого холодного приёма. Кажется я первая на его веку барышня, не обрадовавшаяся посвященным ей стихам. Повисла пауза.

— У меня завтра день ангела, — произнёс он обиженно.

Поздравления посыпались со всех сторон. Хозяин же дома даже изволил послать за последней припрятанной в закромах бутылкой вина. Подполковник почему-то выжидательно смотрел в мою сторону. Я с улыбкой тоже присоединилась к пожеланиям.

Давыдов что-то долго выискивал на моём лице.

— Мадмуазель, а у вас разве не сегодня день ангела? — наконец спросил но, увидев мой немой вопрос, продолжил, — я по «католикам» смотрел.

— Клейсты принадлежат к лютеранской церкви, — выдавила я из себя потрясённо.

Это что получается… он ко мне на день ангела примчался?

На лице поэта проявилось такое разочарование. Почти, как у ребёнка. А со стороны поручиков грянул прямо-таки громогласный хохот. Только хозяева делали вид, что ничего не происходит и лишь смущённо улыбались.

Дабы разрядить ситуацию, Денис Васильевич начал рассказывать о недавних подвигах его отряда и нашёл в лице Владимира Петровича благодарного слушателя. К несчастью хозяина, гусар ничего не знал о его сыновьях и мог только поведать, что недавно, благодаря расположению к нему отставного генерал-лейтенанта Шепелева, подполковник готовиться принять под свою руку ещё два казачьих полка из ополчения.

Мы уже перешли к чаю, когда в залу вошёл Руслан. Ступая совершенно не слышно, он зашёл ко мне за спину и тихо проговорил почти у самого уха о том, что к имению подходит ещё один отряд. Судя по его слишком сухой и отрывистой речи, приближающиеся люди были нам не знакомы.

Сидевший рядом со мной Давыдов встал и извинившись увёл татарина из комнаты, что-то активно с ним обсуждая. Судя по тому незаметному знаку, который показал подполковник своим сопровождающим, ничего страшного не происходило. Офицеры остались на месте, развлекая хозяев беседою.

Отсутствовал Денис Васильевич не долго. Вернулся же он в сопровождении ещё нескольких мужчин, как и он одетых в простую одежду. Но в отличие от присутствующих партизан, те не носили бороды, а были чисто выбриты, щеголяя усиками по последней моде. Это было таким явным диссонансом[244], что вызывало улыбку.

С удивлением узнала в одном из новоприбывших своего давнего знакомца. Имя его для меня так и осталось тайной, но именно ему тогда на балу я передавала деньги и документы, подготовленные Павлом. Что он тут делает?

Как я поняла, командовал этими странными людьми молодой мужчина, лет двадцати пяти. Круглолицый, темноволосый, с явной армейской выправкой, он источал какую-то непередаваемую уверенность. И хотя он улыбался, а лицо выражало расположение, глаза оставались удивительно холодными. Как будто жили какой-то своей, отдельной жизнью.

Денис Васильевич смеялся, кажется какой-то услышанной за дверью шутке и непринуждённо представил мужчину. Этим парадоксальным человеком оказался Александр Самойлович Фигнер[245]. Партизан, кажется даже более знаменитый, чем обнимающий его за плечи Давыдов.

Как оказалось, Александр Самойлович приехал ко мне. У него было несколько раненых, которыми уже занимались мои подопечные. А также имелось письмо, где Виллие доводил до меня, что вокруг Москвы рассредоточились партизанские отряды, которые должны будут знать моё точное месторасположение.

Главнокомандующий настолько впечатлился успехами Давыдова, что решил увеличить их многократно, создав множество подобных групп и распределив под них территории влияния.

Полковник князь Вадбольский был откомандирован действовать в окрестностях Можайска, поручик Фонвизин — на Боровской дороге, капитан Сеславин — между Боровском и Москвой, капитан Фигнер — в окрестностях самой Москвы, полковник князь Кудашев на Серпуховской дороге, полковник Ефремов — на Рязанской. Все эти отряды заняли пространство к югу от Москвы, между Вязьмой и Бронницами и находились в соприкосновении с такими же летучими отрядами, действовавшими с севера и опиравшимися на отряд генерала Винцингероде, стоявший под Клином. Вправо от Волоколамска действовал отряд полковника Бенкендорфа, у Рузы — майора Пренделя и уже в окрестностях Можайска, соприкасаясь с Давыдовым, развлекались казаки подполковника Чернозубова. Влево от Клина — на Дмитровскую и Ярославскую дороги — были отправлены казачьи отряды Победнова, а к Воскресенску был послан майор Фиглев.

Под мою ответственность отводилась только южная группа, что конечно облегчало работу. Для северной части был создан такой-же подвижной госпиталь с основным пунктом во Ржеве.

Пока я читала письмо, господин Фигнер рассказывал об оставлении Москвы, а также об страшном пожаре, уничтожившем почти две трети первопрестольной. Особенно его расстроило то, что в этом огне не погиб Бонапарт, которому удалось спастись в последний момент[246].

— Ничего, — заявил он яростно, — проникнуть в город не проблема, нужно попробовать помочь свершиться «божьей каре».

В этот момент, расщедрившийся хозяин приказал принести трубки и табаку, которые были с радостью приняты мужчинами. Получив разрешения хозяйки курить в нашем присутствии, ибо нам был интересен разговор, все продолжили, совмещая рассказы с набиванием трубок.

— Вон кара их уже настигает, — улыбаясь сказал Давыдов, — в фуражисты идти у них уже никто не хочет. Я вот недавно столько пленных взял… как душа держится? Говорили, что мёрзлую картошку из земли капали, да сырой ели. Как и не убранные овёс, да рожь жевали.

— Мы как раз повстречали поручика Бекетова, когда тот конвоировал французов в Калугу. — решила я поучаствовать в разговоре.

— Так точно, но более мы сами так далеко не возим. Слишком много сил и времени отнимает, — вздохнул Денис Васильевич, — вот в Юхнов их доставляем, а уж оттуда калужские ополченцы и забирают.

— А вы куда своих отправляете? — спросила я обернувшись к Фигнеру.

Тот долго смотрел на меня крутя в руках трубку, но всё-таки ответил.

— В самом начале, как взял я под руку свой малый отряд, множество людей Наполеона от усталости ли, либо от голода с удовольствием сдавались нам, радостно поднимая руки. Но быстро затруднился я их количеством, и потому послал рапорт к Алексею Петровичу Ермолову[247], ибо не знал, как поступать. Содержать пленных не было ни средств, ни возможности. — Александр Самойлович сильно затянулся, выпустил дым и продолжил, — Ермолов ответил маленькой лаконичной запиской: «Вступившим с оружием на русскую землю — смерть». На это я обратно прислал рапорт такого-же лаконичного содержания: «Отныне Ваше Превосходительство не буду более беспокоить Вас пленными», — он опять затянулся и закончил, — с того времени более этот вопрос меня не тревожит.

29 сентября 1812 года

Как-то так получилось, что в имении Бахтеяровых мы задержались. Ольга уже потихонечку вставала, но была пока слаба и за общий стол не спускалась. О её состоянии волновались даже инвалиды, о чём от их лица постоянно интересовался Гаврила Федосеевич. Сама же Агафья Васильевна только радовалась такому количеству гостей, «всё им старикам не одним куковать»… особенно когда прибыла телега с продуктами.

Один из небольших тёплых сараев пришлось оборудовать под госпиталь. В людской просто не было достаточно места. Ну, да нашей инвалидной команде не впервой, так что вскорости всё было готово. Туда даже умудрились поставить пару железных печек, посему холод ни пациентам, ни девушкам, что ими занимались, не грозил.