Великий Пост для меня на удивление проходил тоже очень тихо. Однако прибавил забот графу Толстому, на чьё попечительство внезапно была оставлена княгиня, так как князь Василий Васильевич, получив неожиданное известие о смерти отца, скончавшегося от апоплексического удара, поспешил в столицу верхом. Варвара Сергеевна же должна была позже, как позволят дороги и погода, отправиться в след, в сопровождении присланных за ней людей.

Екатерина Петровна решила встретить Пасху в имении, тем более она не была там более полугода, зная о делах только из отчётов управляющего. Ехать решили в пятницу, перед Вербным Воскресеньем[176], чтобы присутствовать на праздничной службе у отца Феофана.

Поместье встретило радостным шумом и гомоном. Этому был не особо рад Непоседа, которому придётся заново завоёвывать авторитет среди местной живности. Но он старательно этого не выказывал, посматривая вокруг презрительно.

Павел Матвеевич обещался нанести визит на Пасху, оставив родителей в обществе старшего брата, которому периодически пеняла маменька, ибо тот всё ещё не нашёл себе невесту. Чем она и была теперь весьма озабочена.

Егор вернулся вместе с нами, очень опечаленный, что смещён с места моего личного охранника. Я успокаивала его, что как только его состояние позволит, он сможет вернуться на облучок моей брички. В городе все и так считают его чуть ли не денщиком, положенным мне.

Часть отряда «моих» татар выехала в имение заранее, имея с собой письмо хозяйки, и с её позволения осмотрели дом и прилегающие места. Вся группа разместилась в выделенном для них флигеле и часто даже пугали дворовых, появляясь и исчезая совершенно незаметно.

Несколько дней объезжая знакомых с визитами, пришлось добиваться, чтобы они оставались в передних, пресекая их настрой сопровождать меня даже в гостиных, куда они стремились, старательно пытаясь стать моей тенью. Пару раз случились афронты, когда они не пустили гостей в дом, в наше отсутствие. Пришлось извиняться перед неудавшимися визитёрами. Охранники ссылались на чёткие указания Павла Матвеевича. Я же оставила в памяти, отвоевать себе свободу.

Через неделю, ещё перед рассветом к нам прискакал посыльный от губернатора. Варвара Сергеевна, уже выехавшая из Могилёва, внезапно вернулась, обнаружив у себя неожиданно кровотечение. Арнольд Викторович, осмотревший её, так же просил меня срочно прибыть.

Быстро собралась и с пятёркой отряда своего татарского охранения отправилась в путь. Двое оставались в имении, а троица выехала заранее, проверить дорогу.

Покинула поместье с рассветом, решив ехать на Ветре, так было намного быстрее. Старались передвигаться, быстро сменяя рысь и галоп. А недалеко от реки ненадолго остановились дать роздых лошадям.

И тут я почувствовала знакомый озноб… В нескольких шагах от меня находился перелесок, затянутый пеленой тумана, который как будто притягивал. Перед деревьями он стелился по земле, и только в подлеске поднимался почти к кронам.

Сердце загрохотало в ушах. Вспомнились события десятимесячной давности, будто случившиеся вчера.

Что будет, если я войду сейчас в него? Вернусь ли обратно к родным? Появилось щемящее желание пройти сквозь этот туман и опять увидеть родителей и братьев. Мне стало казаться, что я слышу голос папá, зовущего меня по имени.

Но как же «бабушка» и «тётушка»? А Павел Матвеевич? Да и всё чего смогла добиться за это время…

Зовущие голоса, казалось приблизились…

Выдохнув, и отбросив всякие размышления, резко послала Ветра вперёд!

15 (27[177]) июня 1812

Вечерело. Духота понемногу спадала, даря прохладу. По постепенно темнеющему небу медленно плыли небольшие облачка, словно и на их движение влиял удушающий зной. Слабенький ветерок принёс хоть какую-то свежесть от текущей рядом мелкой речушки. Вокруг вились насекомые, обрадованные уходом жары и их жужжание, почти заглушало шум разбиваемого рядом лагеря. На земле тоже что-то непрерывно стрекотало и пощёлкивало. Запах свежескошенной травы перебивал даже стоящий вокруг лошадиный дух и другие «соответствующие» бивуаку ароматы.

Невысокий темноволосый мужчина в расстёгнутом синем гвардейском мундире, белых лосинах и высоких сапогах стоял на небольшом пригорке заложив руки за спину и отстранённо смотрел на расположенный невдалеке город. Он уже настолько привык постоянно скрывать свои эмоции от окружающих, что свита старалась теперь угадать его настроение по малейшим нюансам движений. Сейчас же, повинуясь взмаху руки они отдалились, давая возможность почувствовать ему хоть какую-то уединённость. И хотя не один мускул так и не дрогнул на лице стоящего человека, раздражение постепенно затапливало его разум.

Злился он только на себя… ведь тогда, узнав от преданных людей, что Александр находится здесь, рванул к этому городу, не давая роздых ни людям, ни лошадям.

И вот… стоял, можно сказать «у стен Вильно» и понимал, «Его» тут нет. Просто нет. Завтра город будет взят, а причина такой поспешности благополучно исчезла. Император Франции вообще не понимал, зачем кинулся в эту погоню. Ведь, по плану — Эжен[178] будет переправляться только завтра. И не удержался от тихого вздоха.

План… да. Имелся чёткий план и долгая подготовка к этой восточной кампании. Организация была поставлена строго и лично им контролировалась на всех этапах: сборы оружия, войск, продовольствия, фуража… Всё было разработано, выверено и действовало как хорошо отлаженный механизм любимых часов. А главное, были потрачены колоссальные деньги, которые нужно было чем-то окупать. Противник явно понимал смыл всех этих приготовлений, но почему-то ничего не предпринимал. И это было до крайности странно…

Согласно плану — тут должна была состояться блестящая и приятная военная прогулка, как множество, уже им совершённых, и рассчитанная дней на двадцать, не более. Произвести несколько так любимых им крупных сражений и завершить всё виртуозным «принуждением к миру», с выгодными для Франции условиями. Ну… может с немного унизительными для Александра. Всё-таки он не забыл эту его оскорбительную выходку с сестрой…

Ведь тогда, на Тильзите[179], российский император действительно обрадовался его заинтересованности в великой княжне. Такого тот просто не ожидал и не смог скрыть свои истинные чувства, породниться — было хорошей идеей. Но позднее, почему-то отказал Талейрану, когда через него Наполеон решился просить руки его сестры, Екатерины. Нет… конечно, сейчас он очень доволен Марией-Луизой[180], ведь та родила ему долгожданного официального наследника, которого так и не смогла подарить любимая женщина. Впрочем, все сомнения в его «мужской состоятельности» отпали ещё с Марией Валевской, но и об их сыне Александре, он позаботился достойно. Его, как отца — совершенно не в чем упрекнуть! Он даже хорошо пристроил всех усыновлённых им детей Жозефины, устроив им выгодные браки. Бонапарт кивнул, в такт своим мыслям.

Впрочем, самым главным достижением свой жизни он считал созданную армию. Себя же в ней, великим полководцем и стратегом, не знающем равных не только в бою. В войсках его боготворили, старались любым способом попасться на глаза. А быть отмеченным им, почитали за счастье. Люди бросались в самое пекло сражения, шли на отчаянный героизм, пытались превозмочь себя… всё для него и его победы!

Речь, произнесённая им пять дней назад, вызвала ни с чем не сравнимые воодушевление и восторг солдат.

«22 juin 1812…

Soldats! La seconde guerre de la Pologne est commencée. La première s'est terminée à Friedland et à Tilsit. A Tilsit, la Russie a juré éternelle alliance à la France et guerre à l'Angleterre. Elle viole aujourd'hui ses serments. Elle ne veut donner aucune explication de son étrange conduite, sque lea aigles françaises n'aient repassé le Rhin, laissant par-là nos alliés à sa discrétion.