…я говорил им.

…все было красное.

…вместо ее лица было красное.

…но я говорил ей.

…я люблю тебя.

…девочка.

…не уходи.

― Я тоже тебя люблю, ― прошептала Амелия и рассмеялась. ― Я никуда не уйду, никогда.

И в этот момент что-то грохнуло, на голову Амелии посыпались крошки и мусор. Уши заложило, и она обнаружила, что сидит на полу, вцепившись в руку Владимира. Грохнуло еще раз, потом еще.

Она закричала и не услышала свой крик.

Его вторая правая рука развернулась, он просунул ее под скобу и потянул.

Вцепившись в крепления, которыми его тело намертво фиксировалось в кресле, она попыталась разжать их и лишь через несколько секунд поняла, что это бесполезно, что надо бежать в лабораторию и открывать оттуда.

– Я сейчас, я сейчас, ― прошептала Амелия и вскочила, ― пожалуйста, только не это, я успею, я успею.

Впервые она пожалела, что пренебрегала пробежками.

Раздались выстрелы, она обхватила голову руками и присела. Взорвалось еще раз, теперь не наверху, а совсем рядом, и Амелия задохнулась от ужаса. Склад. Они взорвали склад. Склад во внутренних пещерах, под городом.

Баллоны привезли вечером, а завтра ― нет, уже сегодня ― она ждала новую группу участников Программы. Большую группу, и все солдаты, все добровольцы.

А теперь все окажется в воздухе.

Амелия повернулась, сама не зная, куда бежать ― в лабораторию или к складу, попытаться перекрыть вентиляцию, если еще не поздно, но за спиной уже был огонь, отрезавший ее от операционной и боксов Измененных.

Впереди была установка «Голос» и хранилище с чипами, слева ― лестница наверх, там огня не было, и до выхода ― рукой подать.

Она кинулась вперед, влетела в комнату и захлопнула дверь.

Он не умрет. Она не допустит, чтобы он умер. Кто угодно, пусть весь город сгорит, вся лаборатория, пусть все сгорит к черту, но не он.

…огонь.

…мне больно.

…Карага.

…все красное.

…я должен убить их.

…я должен убить их.

…я должен убить их.

…я должен.

Амелия схватила чип с его памятью, заметалась по комнате. От двери тянуло жаром, но дверь здесь такая, что огонь не пробьется. Огонь просто не может, не может, не может пробиться.

Она всхлипнула и закусила губу.

– Я смогу, ― сказала она себе. ― Это же я, Амелия Лукаш, я смогу.

Она рванула аварийный рычаг ― теперь двери остальных боксов тоже открыты, может, кому-то удастся выбраться.

Наверху снова что-то взорвалось ― от жара сдетонировали батареи экзоскелетов, поняла она. Если они рванут все разом, то никакие стены не спасут.

А ей очень, очень надо спасти его.

Она опустилась на четвереньки и заползла под стол. Хрупкая преграда дарила ощущение безопасности.

За дверью огонь уничтожал все, над чем она работала, но это ничего, лабораторию можно отстроить заново, все можно сделать заново, она вернет Измененного номер сто пятнадцать, сотрет его, а вместо него будет ― Владимир.

Амелия свернулась калачиком, прижимая к груди чип и голубую папку с данными Владимира.

– Я люблю тебя, ― повторяла она, и страх отступал. ― Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю те…

Снова прогремел взрыв.

…родится девочка, и мы так и назовем ее ― Жасмин.

– Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ ЗА МНОЙ НЕ ХОДИТЬ!

– А мама сказала тебе за мной присматривать!

– Она нам не мама!

– Тебе, может, и не мама, а мне мама.

Макс вздохнул. Он хорошо знал это упрямое выражение на лице Хейке – спорить с ней теперь можно до утра.

– Ладно, пошли, – буркнул он. – Только веди себя тихо, поняла? Будешь болтать – никуда не пойдешь.

Схватив сестру за руку, он перебежал освещенный двор, потом – через темную подворотню, где фонарь не зажигался ни разу с тех пор, как они здесь поселились, быстро оглянулся – никого. Один за другим он швырнул несколько мелких камешков в окно первого этажа, и уже через минуту увидел, как Томаш перевалился через подоконник и спрыгнул на землю.

– Ты чего эту мелочь притащил? – спросил он вместо приветствия.

Хейке надулась.

– Да ничего, она не помешает, – уверенно сказал Макс. – Пошли, я еще вчера узнал, где у них там дыра в заборе.

Пришлось идти в обход, избегая хорошо освещенных улиц, до окраины города, потом – ждать, пока на шоссе не будет машин, вообще ни одной, – а потом уже бежать вперед, к высокому металлическому заграждению.

– Надо быстрее, – прошептал Томаш. – Мне папа вообще сказал с тобой не дружить. Узнает, что я с тобой сюда ходил, – такое будет… Надо успеть, пока он в баре.

– У меня тетка до утра на смене, – сказал Макс.

– Везет, – вздохнул Томаш. – Папа к часу вернется, если только тот полицейский к нему не придет.

Макс, все так же держа руку Хейке, подобрался к самому забору и с усилием потянул на себя одну из секций. Щель совсем маленькая – только ребенок и пролезет.

– Давай тогда вперед.

– А ты там был?

– Нет еще. Тебя ждал. Ну? Ты идешь или нет?

Но Томаш не двинулся с места.

– Знаешь что, – сказал он. – Твоя сестра поднимет визг, и мы попадемся. Давай в другой раз.

Макс посмотрел на него несколько секунд.

– Трус, – бросил он и принялся первым протискиваться в дыру. – Идем, Хейке.

Он прижался к забору спиной, подождал сестру – она пролезла все так же молча и устроилась рядом. На этой стороне он оказался впервые – раньше только издалека смотрел, как к воротам подъезжают большие крытые машины и как рабочие возводят забор секцию за секцией, скрывая временный лагерь. Тетка два часа будет орать, если узнает, что он тут был, да еще с Хейке…

Томаш все мялся по ту сторону забора.

– Если ты передумал, беги домой к мамочке, – сказал Макс в темноту.

– Вот еще. – Томаш наконец оказался рядом с ним. – Пойдем разведаем, что там.

Они оба посмотрели вперед, туда, где за вторым – сетчатым – забором виднелись жилые купола лагеря беженцев.

– Подожди, – остановил его Макс. – Сперва отсюда посмотрим. Тетка говорит, у них патрули.

Вообще-то ему лично она ничего не говорила. Он слышал, как она болтала с соседкой, той, которая помогла ей устроиться на фабрику. Соседка сказала, что в лагере живут беженцы, пострадавшие от химического оружия. А тетка спросила, зачем тогда патрули. А соседка ответила, что химическое оружие бывает такое, что и патрули не помешают, в войну, сказала, от него всякое мерещилось. А тетка тогда…

Макс не успел додумать эту мысль – темноту прорезал свет фар, и дети упали на землю, укрываясь в высокой траве.

– Смотри! – прошептал Томаш.

Грузовик остановился перед одним из куполов, борт откинулся, молча спрыгнули несколько человек, одетые в защитные костюмы. Дверь купола беззвучно открылась, впуская людей, и снова закрылась. Свет погас. В темноте вспыхивали синие искры, раздавалось потрескивание – мелкие ночные мотыльки натыкались на сетку.

– Что они там делают?

– Не знаю. Подождем еще.

Лежать неподвижно было просто невозможно, и Макс сорвал травинку и принялся крутить ее в пальцах.

У них в классе про этот лагерь много чего говорили, а вот они с Томашем сейчас возьмут и узнают, что там на самом деле!

– А если там… ну… Измененные?

Травинка, которую Макс крутил в руках, разорвалась пополам и упала на землю.

– Ерунда, – сказал он неуверенно. – Их же всех перебили давно.

– Ну а вдруг один остался? И они его там в куполе держат.

– Нет, – выдохнул с облегчением Макс. – Там же много людей. Просто они больные, вот и все. Их там заперли и лечат.