– Доктор Лукаш, номер сто двадцать девять… Вы просили сказать, когда поедут на полигон…
Ката замолчала, и Амелия с усилием улыбнулась. Жаль, нельзя просто ее уволить.
– Хорошо, ― кивнула она и встала.
– Вы поедете?
От плохо скрываемой радости в голосе Каты она почувствовала раздражение.
– Нет, ― ответила она сухо, ― с платформы им вслед помашу.
Все они ее боятся, все. Просто некоторые скрывают это лучше, некоторые хуже, а кто-то не может скрыть совсем.
Замолкают, когда она подходит, начинают суетиться, стоит ей войти в лабораторию. Засмеяться или пошутить в ее присутствии ― такого себе никто не позволяет. Они Измененных так не боятся, как ее!
Наверное, если бы они знали, кто она такая и кем была раньше, они бы вообще не согласились тут работать. Половина ― точно.
Широко шагая, Амелия направилась к лифту.
«С номером сто двадцать девять все получится», ― сказала она себе. После прошлого раза она отладила нейроимплант ― пакет «Голоса» должен встать хорошо. Конечно, это будет ясно только через месяц, но она чувствовала, что в этот раз все пройдет как надо.
Лучше будет только с номером сто тридцать один.
Она почувствовала, что краснеет, как школьница, и непроизвольно снова сунула кончик косы в рот.
Если все получится… Нет, не «если». Просто ― получится. Получится перенести память целиком. Он все будет помнить, все-все. И ее тоже.
А если вдруг не получится, сказала себе Амелия решительно, то она запишет его «Голос» в другое тело. Возьмет кого-нибудь в Программу или потребует вернуть в лабораторию номер сто пятнадцать.
Двери лифта разъехались, она вышла, и тут же как по команде установилась тишина.
– Доброе утро, ― кивнула Амелия всем и никому.
Она будто увидела себя их глазами ― уставшая некрасивая женщина сорока пяти лет, ни семьи, ни друзей, всю жизнь просидела в подвалах, кабинетах без окон, закрытых лабораториях или вот как сейчас ― в переоборудованных шахтах, тянущихся на десятки километров под землей…
Сейчас все иначе, они просто не знают. Владимир ее не боится, подумала она. Ни ее, ни ее работы.
– Рада, что все вы пришли нас проводить ― по-видимому, дел ни у кого нет. Пока пакет «Голоса» не импринтирован полностью, работаем с оператором, проверяем реакции и работу техносоматики. Кто оператор?
Вперед выступил Леони, и Амелия кивнула ему почти с теплотой. Два с лишним года назад, когда после Караги война повернула к финалу, ей предложили продолжить работу ― на территории, принадлежавшей Альянсу, на новое правительство, на условиях полной анонимности, ― и она вырвала, выгрызла право оставить Леони в живых. Она раз за разом доказывала, что операторы еще понадобятся, что нельзя вычищать всех, что найти и натаскать хорошего оператора ― дело не одного месяца, она готова была его под кроватью у себя прятать после долбаного манифеста. Никто не ненавидел Возрождение сильнее нее ― из-за их действий под Карагой ей пришлось пустить всю свою работу, своих людей псу под хвост. Ей удалось сохранить лишь Леони ― лучшего из всех. Теперь операторов у нее было четверо, но Леони все равно оставался лучшим.
И всех остальных людей в команду пришлось искать новых ― ее бывшие коллеги, отказавшиеся сотрудничать с правительством Фогараши, очень скоропостижно умерли в тюрьме.
Амелия подошла к транспортной платформе, на которой уже было закреплено тяжеленное кресло, и лишние мысли тут же отступили на второй план. Улыбнувшись, она провела кончиками пальцев по щеке Измененной, ласково погладила отросшие волосы, прикоснулась к плечу. Накачанная релаксантами, Измененная медленно, с усилием повернула к ней голову, приоткрыла рот, будто пытаясь что-то сказать.
Ничего она не скажет, Амелия это знала. Пока «Голос» не выстроит новые связи и структуры в ее мозге, она будет такой. Идеальной с виду и пустой внутри. Ничего, Амелия наполнит эту оболочку содержанием ― таким же гармоничным и идеальным.
– Все хорошо, маленькая, ― сказала она с нежностью. ― Все будет хорошо. Сейчас поедем на полигон, побегаешь. Ты же хочешь побегать, правда?
Она уловила за спиной бормотание, в котором определенно расслышала слово «урод».
Амелия резко обернулась, пробежалась взглядом по лицам, которые застыли, будто замороженные.
– Ты, ты и ты, ― ткнула она пальцем в троих, в ком безошибочно вычислила этих, разговорчивых, и с удовлетворением увидела испуг на их лицах, ― едете со мной. На платформу, живо.
«Я им покажу „урода“», ― с холодной яростью подумала Амелия. Побегают сегодня с ее девочкой и поймут, что это они сами ― уроды, жалкие, слабые, бесполезные. А ее Измененная совершенна.
Хейке уснула и теперь смешно сопела и дергала ногой. Макс посмотрел на сестру ― точь-в-точь Луна, когда перебирает лапами во сне. Он обнял белую лайку, и та положила голову ему на колени, подтолкнула мордой, напрашиваясь на ласку.
Макс зевнул и тут же выпрямился. Нет, он не уснет. Он слышал, как взрослые говорили ― не ему, конечно, а между собой, ― что Джехона сегодня придет. И принял решение его дождаться. Неизвестно, когда он появится в следующий раз. Может, как их с Хейке родители ― никогда.
За занавеской, отделяющей их с сестрой матрас от общей комнаты, послышались шаги, и он, опознав тетку, тут же закрыл глаза и уткнулся лицом в собачий бок. Тетка заглянула, пробормотала: «Опять он со своей псиной», ― но гнать Луну не стала и ушла.
Он слышал, как она переговаривается с Андреем. «А Джехона точно придет?» ― «Точно, он говорил, обсудим связь». ― «Общее собрание будет?» ― «Нет, сегодня нет, иначе он сказал бы всем передать сообщение». ― «Надо ему поесть сделать, что ли».
Макс обнял Луну крепче. Одной лапы у собаки не было ― подорвалась, когда они ушли из Озерувица. Он тогда вспомнил, что в Селиполе живет тетка, мамина сестра, и решил ее искать.
Они шли след в след ― Луна, потом Хейке, потом он ― сначала вдоль реки, потом через обугленные яблоневые сады, потом, когда стемнело, решились выйти на дорогу, и там Луна нашла мину первой. Когда у него перестало звенеть в ушах, он услышал плач сестры ― она аж заходилась, прямо выла, а не плакала.
– Тихо ты, а то щас как дам, ― сказал он хрипло, горло драло, он сам не понимал отчего.
Но Хейке все не унималась, и тогда он понял, что это не Хейке.
Он достал пистолет, который взял вчера у убитого солдата ― их полно было возле Озерувица, некоторые еще с начала войны валялись, и сказал Хейке: «Закрой глаза, заткни уши и считай ― громко, чтоб я слышал, поняла?» ― а сам направил пистолет на Луну, потому что знал: раненое животное лучше пристрелить, чтоб не мучилось, и что если Луна будет так завывать, то их услышат, и мало ли кто тогда придет, и еще ― что с такой собакой им не дойти.
– Ты не бойся, ― сказал он Луне. ― Это не больно. Я просто нажму, и все. Ты ничего и не почувствуешь.
Луна прекратила скулить и смотрела на него, и из глаз у нее текли настоящие слезы, и кровь из белой лапы бежала и впитывалась в развороченную землю, и пахло грязью, металлом и еще чем-то сладким, и пистолет в руке весил целую тонну, и Хейке за спиной громко считала: «Восемь, девять, десять, Макс, а я дальше не знаю, что после десяти, давай я тебе лучше спою», и Луна тяжело дышала и непрерывно облизывала черный нос, и Макс понял, что сам скулит и что ни за что он не выстрелит, это же Луна, его Луна, ее же папа принес еще такусенькую, держал ее вот так вот, а она лапами перебирала в воздухе, и мама смеялась, и тогда он опустил пистолет и стал заматывать лапу своей футболкой, и Луна все норовила лизнуть его руку.
А мама тогда уже два месяца как пропала.
― Надо ему поесть сделать, что ли, ― сказала Кристина.
– Ну так сделай. ― Андрей пожал плечами и уставился в монитор.
Джехона появлялся все реже ― говорил, это небезопасно, и каждый раз перед его приходом в доме устанавливалась какая-то нервная атмосфера ― в основном стараниями Кристины. Сегодня хотя бы нет никого, кроме нее и ее малышни.
