Особенно в этом деле отличилась Ольга, приставленная заботливой «бабушкой» в качестве моей компаньонки.
Младшая дочь древней, но разорившейся фамилии, как понимаю, она с юных лет занимала эту должность у разных дам. Сначала жила с очень пожилой женщиной, скрашивая своим обществом её одиночество. Потом сопровождала дочерей какого-то дворянина. И так из года в год, сменяя семьи. Перед тем как поселиться у нас, опять присматривала за доживающей свой век старушкой.
Не знаю, была ли Ольга Васильевна в молодости красива, но сейчас, перешагнув тридцатилетний возраст казалась довольно блёклой. То ли годы, то ли пережитое наложили на её лицо печать какой-то отрешённости. Она старалась быть незаметной и тихой. Очень любила читать в слух, и в такие моменты голос её приобретал твёрдость и выразительность. Как я заметила, она вообще предпочитала весь мир чтению. Приезжая со мной в госпиталь, почти всегда оставалась в «коморке» Аристарха Петровича наедине с книгой и отрывалась от неё лишь когда мы уже собирались домой или в больницу.
Видя мою нервозность, Ольга даже изменила собственной страсти и ходила вместе со мной и моими «подопечными» по госпиталю, напоминала про обед и старательно уводилась к господину Сурину на чай.
И вот сегодня моё ожидание неизбежного закончилось.
Город буквально взорвала новость о вторжении французских войск. Это событие обсуждалось кажется везде. Без сомнения, госпиталь не обошла подобная участь.
Особенно у врачей вызывая какое-то напряжение, так как большей части надлежит отправится в действующую армию.
Естественно все ожидали приказа о назначении.
Господин Сушинский не сомневался, что Яков Васильевич не забудет своего протеже, поэтому готовился оставить госпиталь на преемник. К моему вящему неудовольствию им оказался никто иной как Эдуард Платонович Скоблевский.
Но самым большим ударом была новость о том, что меня собираются оставить в госпитале. Ни угрозы, ни слёзы не помогали. Семён Матвеевич остался непреклонен.
— Мадмуазель Луиза, я не могу лишить город такого лекаря как вы, — улыбнулся он, — кроме того, граф Толстой уверил меня в том, что по словам князя Багратиона городу ничего не грозит. Вы остаётесь тут. И это не обсуждается. Вдруг сложные роды, а вас нет? Вы же с таким упорством на них каждый раз стремитесь.
— Семён Матвеевич, вы понимаете, что город будет оккупирован французами!
— Ну зачем так волноваться, — посмеиваясь заявил он, — вам нечего бояться, с вашими-то татарами. Вот за французов я опасаюсь.
Всё как Павел и предвидел. Поэтому оставалось только дождаться его приезда и действовать по уже не раз оговорённому плану.
Приказы по медицинскому ведомству не заставили себя ждать. На следующий день, 16 июня прибыли курьеры с распоряжениями. Из лекарей в госпитале оставались только я со Скоблевским. Городская же больница полностью легла на плечи господина Лаппо. Медицинского персонала стало сильно не хватать. Ведь, не смотря на заверения губернатора многие из них с семьями покидали город.
Расшалившаяся погода решила, что и так слишком жарко, поэтому «радовала» нас не прекращающимся несколько дней подряд дождём.
Вероятно, господин Рубановский пока так и не появился, пережидая где-то распутицу. Не знаю почему, но я была абсолютно уверена, что с ним всё хорошо. Задержка может оказаться слишком долгой, а следовало спешить.
Сейчас же, Ольга с подозрением посматривала на меня, ибо именно после получения страшных новостей я успокоилась и стала собранной. Послала в имение за старостами и вообще развила бурную деятельность.
Ни смотря ни на что, я планировала вывезти как можно большее количество раненых из госпиталя. Не хочу, чтобы они погибли. Естественно, под это дело нужны были телеги.
Учитывая же спешно покидающих дома горожан, средства передвижения стали в большом спросе. И тут Егор предложил обраться к нашему старому знакомому.
Соломон Яковлевич, вчера приглашённый «охотником» на чай, весьма настороженно входил в комнату, теребя в руках ермолку. Но увидев меня улыбнулся и расслабился.
Первый десяток минут мы просто чаёвничали и говорили не о чём, соблюдая приличия.
— И зачем же старый Соломон таки понадобился милой барышне? Неужто мундир, мною построенный прохудился? — с улыбкой спросил портной, сам не веря в возможность подобного предположения.
— Господин Гольбштейн, — при этом обращении бровь его изумлённо изогнулась, — как я вижу вы не собираетесь покидать город.
— Ой вей, я слишком стар-таки чтобы убегать. Кроме того, бедных евреев не любят при любых правителях. Так какая разница, кто будет не любить их завтра? Хороший портной всегда сможет добыть себе немного хлеба.
— Вы не так поняли меня, Соломон Яковлевич, — смутилась я от подобного высказывания, — просто я рассчитывала приобрести телеги.
В изумлении приподнялась другая бровь.
— Мне необходимо вывезти раненых из госпиталя. Покидающие город не продадут, они им и самим нужны. Поэтому…
— Таки вы посчитали, что старый Соломон знает за тех, кто остаётся и захочет сделать небольшой гешефт?
Я нервно кивнула. Эх, нужно было дождаться Павла, пусть бы сам находил эти несчастные телеги. Но меня жгло чувство упускаемого времени.
— Вы-таки думаете, что лягушатники возьмут город?
— Учитывая размеры их армии, — я прискорбно вздохнула, — мне видится подобное неизбежным.
Собеседник с прищуром поглядывал на меня какое-то время и произнёс:
— А барышня случайно не видит, когда примерно-таки случится это несчастное событие?
— Рискну предположить… в начале июля, — ответила немного подумав.
— Эхх… вот что я имею сказать за это дело… — мужчина сосредоточенно пожмякал губами, — община поможет. Пять подвод мы-таки сможем вам отдать.
Невольно улыбнувшись, я благодарно кивнула. Это конечно было мало, но давало хоть какую-то надежду. В госпитале оставались только те, кто никак не мог держать оружие, а также инвалидная команда. Те же, кто уже шёл на поправку, отправлялись по своим частям.
— Какую сумму нужно будет уплатить общине?
— Хм… тут-таки вместо денег у общины уже давно есть до вас сильное желание.
— Да-а-а? — протянула я с улыбкой. — И чего желает община?
Соломон Яковлевич чуть помялся, но всё-таки произнёс:
— Община хочет пристроить на обучение к вам нескольких своих девочек. Все грамотны, за больными смотреть обучены.
Увидев моё изумление, он торопливо продолжил.
— Девушки-сиротки. Община о них заботится… но…
— Я поняла, максимум кто возьмёт таких замуж, это какой-нибудь старик, чьи дети потом не оставят ей даже нитки.
Портной, не скрывая удовольствия кивнул и погладив свою бороду, сказал:
— Мы-таки подумали, что опытная лекарка станет более завидной невестой.
— Но вы понимаете… у меня не школа… да и я оправляюсь в армию… полную мужчин, обделённых женским обществом. Просто… я не смогу гарантировать…
— Ой вэй, вы-таки думаете за то, что когда в город войдут французы, то сразу примут обет воздержания? — перебил он с горечью.
— Хорошо, — ответила немного подумав, — сколько девушек вы хотите пристроить?
— Уже две. Симочка таки сделала нам горе на мои седины, решив всё-таки принять предложение от одного капцана (*оборванца).
— Ну что-же, будет лучше если они переедут ко мне домой. Я выделю им комнату. Так будет намного удобнее, тем более, если они сироты.
Тяжело вздохнув, продолжила.
— Но вы должны понять… мы будем на войне…
— Ой вэй, барышня. Все мы ходим под Всевышним!
В конце концов мы договорились, что, по первому требованию, телеги будут пригнаны к военному госпиталю. Потому, расстались мы весьма довольные друг другом. Но проводившая гостя Ольга явно не разделяла моей радости.
— Mademoiselle, c'est une très mauvaise idée!(*Мадемуазель, это очень плохая идея!)
— И с чего это вдруг такие мысли?
— Но они же…
— Еврейки?
— Да! И…им запрещено покидать…
