– Когда он понял, что уже скоро конец, он взял мой комм, потом вернул ― уже с приложением. Он правда ведет себя как Нико. Как нормальный Нико, до флойта. Я с ним… очень много разговаривала.

– Рита, я понимаю, вы относитесь к нему как другу, но это не Нико. Это голосовой помощник и, видимо, набор каких-то не совсем легальных программ.

– Вы говорите прямо как Эме, ― пробормотала я.

Хотя Эме, конечно, обычно выражалась иначе.

– И я не хочу вас расстраивать… еще больше, но рано или поздно ваш комм все равно сломается.

– Да знаю я!

На самом деле я удивлялась, что этого до сих пор не произошло. Все же мой комм не из шикарных и дорогих, да и лет ему было порядочно.

– Думаете, вы сможете перенести это приложение на новый?

Я покачала головой. Не то чтобы я не пыталась. Мы с Коди хотели. Перенесли всю информацию… кроме Нико. А сам Нико нам в этом деле помогать отказался ― сказал, что не может. С тех пор я стала обращаться с коммом осторожно. Очень-очень осторожно.

– Я мог бы попробовать, ― предложил Кару.

Я помотала головой.

– Вы просто надеетесь вытянуть оттуда информацию, ― сказала я. ― Не делайте вид, что вам есть дело до меня и Нико.

– Это игра с ненулевой суммой, ― улыбнулся он.

Я не хотела говорить, что ничего не поняла, но он, видимо, и сам догадался.

– Вы будете в выигрыше ― с новым коммом, я тоже ― с информацией. Оба выигрывают, понимаете?

– Это при условии, что вы все не сломаете.

– Я, наверное, не упоминал, что двадцать лет занимаюсь имплантами?

– Это не имплант. И вы сами сказали, что не понимаете, что это такое. И никто в вашем Сити не поймет.

– Тут я бы поспорил, ― пробормотал Кару. ― Моя жена ― очень талантливый программист.

Вот только его жены тут и не хватает.

– Так или иначе, Нико явно сделал с вашим коммом что-то еще, кроме установки приложения.

– С чего это вы взяли? Что это значит ― что-то еще?

– Рита, подумайте сами ― сколько нужно свободного места, чтобы записать свои воспоминания?

– Ну… Много?

– Много… Хотел бы я видеть, как это «много» поместилось в ваш комм. И в каком виде там теперь хранится информация, ― пробормотал Кару, явно разговаривая уже не со мной, а сам с собой. ― Мне правда жаль, что этот парень погиб. И не только потому, что он, видимо, был неплохим человеком. Я бы взял его на проект «Эндокор», не думая ни секунды.

Его слова пробудили у меня смутные воспоминания.

– «Эндокор»… Это что-то связанное с Анне, точно?

– Откуда вы знаете?

– Слышала, как они с Теодором о чем-то таком говорили. ― Я наконец вспомнила цифры, мерцающие на руке Анне, и во мне всколыхнулась волна любопытства. ― Что это такое?

– Это совсем новый комплекс имплантов. Не забивайте голову.

Перед глазами вдруг во всех подробностях встала сцена, как Анне одним движением уложила Акселя, и я уставилась на Боргена Кару, приоткрыв рот.

– Это же незаконно, ― прошептала я.

Не то чтобы я была таким уж законопослушным гражданином. Но есть же разница ― унести из магазина горсть протеиновых батончиков или сделать какое-то чудовище и отпустить его разгуливать среди людей.

Сколько бы пробелов ни было в моем образовании, это даже я знала: все эксперименты по радикальному усовершенствованию человеческого тела ― неважно, генетические ли или с помощью имплантов ― запретили вскоре после Гражданской, потому что Галаш успел наворотить со своими солдатами такое, от чего у наших волосы зашевелились на всех местах, только поддержка Северного союза и спасла. В моем расширенном курсе по истории целых три лекции посвятили сражению при Караге.

– Вовсе нет.

– Вовсе да! Я же видела, как она двигается, она одним ударом отправила отдыхать такого громилу, который должен был всю нашу компанию по стенке размазать! Не держите меня за полную дуру, это, ― я изо всех сил напрягла память и с облегчением вспомнила нужное место из учебника, ― пятнадцатый параграф Радостокского соглашения, «Манифест Феникса» или как его там.

– Рита, у Анне просто встроенный вертикализатор тела, ― произнес Борген. ― Она сломала позвоночник, оказалась парализована, у нее был выбор ― провести всю жизнь в инвалидном кресле или пойти в экспериментальную программу и встроить в свое тело… в общем, много всего. Вертикализатор позволяет ей двигаться, ничего более. Она умела драться и до операции и неплохо этим зарабатывала. Даже работала телохранителем.

Я чуть не рассмеялась, вспомнив, как впервые увидела Анне. Я тогда подумала, что у нее должен быть телохранитель. А она, оказывается, сама может любому надрать задницу.

– Честно говоря, до аварии ее физическое состояние было куда лучше, чем сейчас, все-таки чудес не бывает, ― продолжил Кару. ― Так что никаких сверхчеловеческих способностей. Это законно… просто очень дорого.

В этом я не сомневалась.

– Она работает на батарейках, ― сказала я, вспомнив разговор, которому была свидетелем.

– Чем, по-вашему, я тут занимаюсь ― подпольно конструирую биороботов? ― спросил Кару уже с раздражением.

Я вообще-то об этом особенно не задумывалась.

– Ну, вы делаете импланты, ― припомнила я.

– Вот именно. Слуховые, искусственные конечности, искусственные глаза ― не говорите, что вы этого никогда не видели. Специальные линзы для людей с лицевой агнозией. ― Он вдруг оживился, видимо, любил эти линзы, что бы они из себя ни представляли, большой светлой любовью. ― Линза связана с приложением для комма, анализирует и запоминает лица, потом подает владельцу сигнал, когда он встречает знакомого, и выводит информацию, кто это и где они встречались ― здорово, скажите? ― Не увидев моей реакции, Кару увял и вернулся к прежней теме: ― «Эндокор» ― одна из последних разработок, но она контролирует только тело. Голову никто не трогает. Максимум, что мы можем себе позволить, это импланты, которые корректируют некоторые нарушения психики.

– Ага! ― сказала я. ― Искусственно прокачивать интеллект ― это тоже незаконно, я точно знаю.

– Хватит, Рита, ― устало вздохнул Кару. ― Они были разработаны еще до принятия закона. Для людей с эпилепсией и болезнью Паркинсона. Все! Если бы можно было сделать что-то еще, я бы уже вовсю конструировал искусственный дыхательный центр, чтобы спасти сына. А не с вами вел бессмысленные споры.

Я задумалась.

– Но ведь сделать эту штуку с дыхательным центром ― это же, ну, не то же самое, что… э-э-э… ― Я зашевелила пальцами, пытаясь донести свою мысль. ― Почему этого нельзя?

Борген пожал плечами:

– Считается, что это может привести к непрогнозируемым последствиям. А все, что может, даже в теории, нарушить закон о трансгуманизме, запрещено. Мы не ставим такие эксперименты на людях, Рита. Никогда.

С этим утверждением я бы могла поспорить ― в конце концов, у нас в Гетто была больница, где вовсю шли испытания лекарств. Но, наверное, это не то же самое. Ведь лекарства сперва тестируют на животных. И, сколько бы у нас ни рассказывали страшилок про то, как один парень принял таблетку и ослеп, зато стал ориентироваться по ультразвуку и слышать мысли окружающих, на деле сверхчеловеком во время этих испытаний никто не стал.

– И много в Сити таких, как Анне?

– Она единственная, ― грустно признался Кару. ― Мы пока дорабатываем проект. Возникли некоторые… сложности.

Я хотела полюбопытствовать, какие такие сложности, но мы как раз подъехали к дому Анне. Кару не стал останавливаться у главного входа, свернув к спуску на подземную парковку.

– Лифт вон там. Я позвоню Маноа, что вы поднимаетесь, ― сказал он, останавливаясь. ― Постарайтесь не задерживаться, я буду ждать вас здесь.

– Зачем это? ― не поняла я.

– Отвезу вас домой, ― ответил Кару удивленно.

– Спасибо, ― поблагодарила я.

– Просто не хочу, чтобы вас снова втянули в какую-нибудь авантюру, ― улыбнулся Кару.

– Потому что я ценный материал?

– Нет, потому что идеи у Теодора ― одна другой хуже. Он думает, что он прав, что игра стоит свеч, но нельзя так рисковать другими людьми. А своих друзей он, к сожалению, умеет убеждать.