– Любые! – в его голосе внезапно прорезалось раздражение. – Просто достань штаны и надень их!

– Да я в них утону!

– Тем лучше, – прошептал он, прикрыв глаза ладонью.

– Кто ты, святой брат, ни разу не видевший женских коленок? – скривилась я и, задвинув ящик, ушла в ванную.

Не знаю, что за приступ благочестия случился у Закари, но я оделась в академическую форму, и в спальню вернулась исключительно приличная: в брюках и рубашке. Осталось нацепить драконий медальон, и хоть сейчас на практикум по темным искусствам. Тот как раз начинался через полчаса. Накануне я предупредила Эмбер, что, скорее всего, не появлюсь на занятиях, и подруга обещала прикрыть меня перед деканом.

– Надеюсь, теперь мой вид достаточно скромен, господин Торстен, чтобы помочь вам с мазью от пятен? – спросила я. – Вставай. Давай лечиться.

Он что-то пробормотал себе под нос, но сел на кровати и спустил ноги на пол.

– Снимай рубашку, – деловито скомандовала ему, взяв с подоконника жестяную банку с мазью. – Сейчас полечимся, и пойду добывать нам завтрак.

– Опять будешь готовить? – насторожился Закари, только начав раздеваться.

– Не мечтай.

– Еще много осталось каши? – его голос дрогнул.

Целая кастрюля, но полагаю, мне просто не удастся расковырять овсяные топи и не лишить этот дом последней столовой ложки.

– Вчера я устроила особый сервис для больного, помирающего от лихорадки, – пояснила я. – Сегодня ты не помираешь, поэтому не буду тебя сильно жалеть и принесу еду из таверны.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он, кажется, испытав такое облегчение, что должен был вмиг исцелиться просто от радости.

К сожалению, радость от ветряной оспы не лечила, а только витаминная настойка, пахнущая сельдереем мазь и время.

Закари стянул рубашку одним гибким движением и, поднявшись на ноги, повернулся спиной со сложным рисунком на лопатке. При взгляде на него сестра милосердия во мне мгновенно померла. Невозможно в принципе строить из себя «сестру», когда смотришь на красивую мужскую татуировку.

Я зачерпнула мазь и для чего-то предупредила:

– Начинаю.

Прозвучало странно, вроде как объявила: «на старт, внимание, марш». От первого прикосновения Закари вздрогнул.

– Больно? – Я быстро отдернула руку.

– Мазь холодная, – ответил он и добавил ворчливо: – Руки тоже.

– Не обмерзнешь!

Прикасаться к обнаженному телу Торстена оказалось неожиданным опытом. В замешательстве легкими касаниями я намазала ему спину там, где было необходимо. Зачем-то почесала себе нос, чуток обмазала заодно себя липкой пахнущей сельдереем гадостью и под благовидным предлогом сбежала умываться ледяной водой, оставив больного наедине с жестяной банкой мази.

День прошел тихо и невыразительно: между приступами жара у Закари и моими приступами немедленно привести его в чувство жаропонижающим порошком. По дороге в таверну я тишком избавилась от испорченной кастрюли вместе с кашей, а по возвращении убрала кухню, насколько хватило таланта домохозяйки.

Торстен отсыпался, пил снадобья и послушно подставлялся под мазь. Один раз не выдержал и попросил почесать спинку. Пришлось пригрозить, что опутаю его магической сетью и прикую к кровати.

– Серьезно? – Он посмотрел на меня над плечом.

Судя по тому, как заинтересованно блестели темные глаза, мысль ему импонировала.

– И тебе не понравится! – уверила я.

Следующим утром он встал как огурчик. В смысле, чуток зелененький и в пупырышках. На предложение намазать эти самые пупырышки бриллиантовой зеленью, чтобы совсем походить на огурец, Торстен глянул на меня, как голодный дракон на упитанную жертву. Стало ясно, что побочного эффекта в виде нормального чувства юмора ветряная оспа не давала и стоит куда-нибудь смыться, пока мы друг друга не загрызли. Такой кровожадный огурец, право слово!

– Жар ушел, с банкой мази ты знаком, съезжу в общагу за чистыми вещами, – быстро предложила я. – Через пару часов вернусь. Не смей мыться!

Торстен потемнел лицом и упрямо поджал губы. Точно капризное дитя, честное слово.

– Все равно воздержись, – отсоветовала я.

За два часа вернуться не удалось – пришлось сходить на последние лекции. Как сказала Эмбер, скоро однокурсники решат, что главная ведьма бросила учебу фактически на финишной прямой, и декан на радостях вывесит на доску приказ об отчислении. Согласна полностью! Нельзя дарить людям ложную надежду.

В апартаменты я входила по-хозяйски, открыв дверь прихваченным утром ключом – все равно Торстену нельзя высовываться на улицу, и обнаружила его в кухне. Дверцы всех шкафчиков были открыты, а сам Закари, сидя на корточках, что-то искал в кухонной тумбе.

– Привет? – с вопросительной интонацией произнесла я и поставила на кухонный прилавок сумку с едой из студенческой столовой.

Все сугубо диетическое: супчик, овощи, пресловутая кашка и мясо. Вареное, а не жареное. Не то чтобы больным ветрянкой был противопоказан сочный стейк с кровью, но в нашей столовой таких изысков просто не готовили.

– Ты не в курсе, где кастрюля? – спросил Закари, поднимаясь, и невольно я заметила, что болячки от ветрянки, практически сошли с его лица. – Она исчезла.

– Зачем она тебе? – напряглась я.

– Хотел избавиться от овсянки. Или овсянки больше нет?

– Кастрюли у тебя тоже больше нет, – осторожно призналась я, начиная подозревать, что посудина очень ему ценна. – Она какая-то особенная?

– Особенная, – согласился Торстен. – У нее две ручки.

– Как и у всех кастрюль.

– Что с ней случилось? – Осознав тщетность поисковой кампании, Закари поднялся.

– Применили по прямому назначению, поэтому с ней случилась каша…

Внезапно я поняла, что совершенно забыла про утопленную ложку, когда прятала овсяное болотце в уличный мусорный короб.

– И одной столовой ложки у тебя тоже больше нет, – добавила через паузу.

– С ней тоже случилась каша?

– Она оказалась случайной жертвой, – туманно пояснила я.

– Ты ее выбросила вместе с кастрюлей, – с доброй долей иронии заключил Закари.

– Ее было не выкопать. У тебя еще есть три вилки и много тарелок, так что нам не придется ковыряться в столовских коробках руками, а я все равно не ем супы, – в духе своей матушки, которая сначала говорила дурные новости, а потом пыталась найти в них что-нибудь позитивное, объявила я. – Но ты же ешь вареное мясо?

– Нет.

– Я хотела сказать: ты точно ешь вареное мясо, – исправилась с доброй улыбкой кровожадного знахаря. – Других деликатесов сегодняшнее меню не предполагает.

Пока я переодевалась в удобный домашний костюм, Закари внезапно проявил хозяйственность и накрыл на стол. Ну как накрыл: вывалил все из коробочек в общие тарелки, деликатно проигнорировав кашку, и отнес поднос в гостиную. Ужинали мы, сидя на диване, пристроив поднос посередке.

Как ни странно, жевал Торстен с большим аппетитом. Видимо, по сравнению с овсянкой моего авторства любая еда действительно казалась деликатесом, даже столовская без особой кулинарной фантазии.

– Я с утра уеду на занятия, – предупредила я. – Иначе потом с долгами не разберусь.

– Вернешься? – небрежно уточнил он.

– Да, но поздно. По пятницам лекции до вечера, – таким же будничным тоном отозвалась я, словно мысль провести в маленькой квартирке целые выходные, пока Заку нельзя выходить из дома, вовсе не вызывала во мне смешанные чувства.

После ужина я объявила, что пора полечиться, и заставила Закари скинуть рубашку (ту самую, в которой сама рассекала по дому с утра). Вообще-то лечиться мы собрались в гостиной с огромными окнами. Как представила, что подумают жильцы в соседнем доме, стоящем на другой стороне переулка, так сразу взмахом руки задернула портьеры. Те закрылись с шелестящим звуком, отрезав квартирку от внешнего мира.

Пятна на спине у Закари подживали плохо. На позвоночнике осталась пара досадных шрамов-оспинок.

– Чесался? – проворчала я.

– Я бы не посмел, – отозвался он. – Ты же обещала меня приковать к кровати.