Мы подъехали к зданию полиции. Огни дежурной части горели ярко, в окнах мелькали силуэты людей. Толик остановился прямо перед ступеньками.

— Глушить мотор? — спросил он.

— Нет. Я быстро.

Он кивнул. Я открыл боковую дверь минивэна и стал, не церемонясь, пинками под зад выгружать тела. Повезло только Кириллу, так как я не хотел повредить ноутбук, который примотал скотчем к его груди. Его я более осторожно вытащил из машины и уложил рядом с остальными.

Осмотрев дело рук своих, заскочил в машину и скомандовал:

— Трогай.

Толик тут же рванул с места. Дело сделано.

Когда мы вернули машину в сервис, парень лишь кивнул, принял ключи и скрылся в боксе. Ни вопросов, ни разговоров — приятно иметь с ним дело.

На следующий день в школе увидел Самойлову. Она летела по коридору, сияя, как новогодняя гирлянда, и чуть не снесла меня с ног.

— Егор Викторович! Смотрите! — она ткнула мне в лицо телефоном.

На экране были местные новости. Диктор с невозмутимым лицом зачитывал: «…в ночное время возле здания Отдела МВД России по городскому округу Новочепецка были выявлены четыре лица, находившиеся в бессознательном состоянии. В ходе установления личностей среди задержанных идентифицирован Кирилл Бикбулатов — сын известного предпринимателя Азамата Бикбулатова. При досмотре обнаружены вещественные доказательства, указывающие на возможную причастность задержанных к совершению ряда тяжких преступлений. По факту происшествия организовано расследование.».

Далее шли фото Кирилла и его дружков крупным планом, таблички на шеях, ноутбук, примотанный скотчем.

Самойлова выключила телефон и прижала его к груди.

— Не знаю, кто это сделал и как, — тихо проговорила она. — Но я очень благодарна этому человеку. Или людям. — Она помолчала, и в её глазах вспыхнула жёсткая, недетская искорка. — Теперь он сам станет чьей-то шлюхой.

Я хмуро посмотрел на неё.

— Что? — невинно хлопнула она ресницами. — Я не выражалась. Это констатация нового образа жизни Бикбулатова. В тюрьме.

Она хихикнула и умчалась на урок, оставив меня в коридоре с лёгким чувством… удовлетворения. С такими уликами им сложно будет соскочить. Даже в этом городе не отмажутся.

Несколько дней прошли на удивление спокойно. Я, наконец, оформил для школы компьютеры и теперь наблюдал счастливое лицо брата, который буквально светился изнутри.

К тому же и проверка завершилась удовлетворительно. Нарушения, конечно, выявили, но не нашли их критичными. Поэтому школа получила очередную отсрочку, а инспектора укатили восвояси. Даже жаль, с рыжулей я бы ещё пообщался в неформальной обстановке.

А потом, в самый разгар моего урока в девятом Б, я заметил, что Самойлова резко замерла и съёжилась, будто пыталась спрятаться, стать меньше. Она сидела у окна и смотрела не на доску, а во двор. Лицо её стало меловым. Пальцы вцепились в край парты так, что костяшки побелели.

Она медленно, будто против своей воли, отвела взгляд от окна и посмотрела прямо на меня. В её глазах плескался чистый, неразбавленный ужас.

Я прервал объяснение, кивнул классу «продолжайте сами», и, не спеша, подошёл к окну. Отодвинув штору, выглянул на улицу.

Во дворе школы, прямо у главного входа, стоял чёрный, начищенный до блеска бронированный внедорожник с тонировкой. Рядом с ним торчали трое мордоворотов в тёмных куртках, с суровыми лицами и сложенными на животах руками.

А перед ними, прислонившись к капоту машины, стоял как ни в чём не бывало Кирилл Бикбулатов. Рука в гипсе, под глазом жёлто-синий фингал, на переносице пластырь. Но он стоял. На свободе. И холодно смотрел прямо на школу. Он что-то негромко сказал одному из охранников, и тот кивнул, ухмыльнувшись.

Я отступил от окна и посмотрел на Самойлову, которую уже потряхивало.

Значит, отмазали всё-таки. Или выпустили под залог. Неважно. Он на свободе. Более того, ему известно, кто обратился в полицию. И теперь он приехал показаться своей жертве. Чтобы она знала. Чтобы боялась.

Холодная волна ярости накрыла меня с головой, но я усилием воли вернул контроль над своими эмоциями. Просто сжал кулаки так, что суставы захрустели.

Похоже, по-хорошему не получилось.

Когда урок закончился, я кивнул классу, отпуская их, и жестом подозвал Самойлову.

Она подошла, всё ещё бледная, глаза огромные, во взгляде паника.

— Домой одна не ходишь, — сказал я тихо, так, чтобы нас никто не слышал. — Ни сегодня, ни завтра. Я тебя провожу. Из школы без меня — ни шага. И вообще, пока что не высовывайся наружу без необходимости. Поняла?

Самойлова беззвучно кивнула и посмотрела на меня с благодарностью. Я выглянул в окно. Чёрный внедорожник отъезжал от школы. Видимо, Кириллу надоело ждать, и он укатил восвояси. Или же он добился своей цели и больше торчать здесь не было смысла.

Но я не питал иллюзий. Он ещё вернётся.

Меня ещё заинтересовал один момент: кто так разукрасил парня? От меня он мог заработать максимум шишку, но рука в гипсе и разбитая переносица… Я точно не наносил таких повреждений. Отец его постарался или кто-то другой? Интересно.

Когда мы с Юлей выходили из школы, в дверях столкнулись с Еленой Павловной. Завуч выглядела, мягко говоря, неважно. Обычно собранная, с безупречным макияжем и в костюме, сегодня она была в мятых джинсах и огромном свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Лицо без косметики, под глазами тёмные круги.

Она прошла мимо, даже не взглянув на нас, погружённая в свои мысли. Выглядела задумчивой и потерянной. Впрочем, у меня не было ни времени, ни желания выяснять, что стряслось у завуча. Своих проблем хватало.

На следующий день стало ясно, что проблемы имеют свойство множиться. С утра Самойлова сообщила мне, что ночью подожгли дом её родителей. К счастью, обошлось без жертв, но выгорела большая часть первого этажа. Чья это была работа, сомневаться не приходилось.

Вечером я зашёл к матери и застал очередную истерику Юли. Зоя Валентиновна, укачивая девушку, как ребёнка, рассказала мне, что она вышла вечером за хлебом в ближайший магазин. Вот возле него на неё и напали.

Физического вреда не причинили и даже не ограбили. Просто окружили, потолкали, пошумели, назвали «стукачкой» и «шлюхой». Напугали до полусмерти и убежали. Тело не пострадало, а вот психика получила ещё один глубокий шрам.

Когда Юля, наконец, успокоилась и уснула, я ушёл к себе. И мысли мои были далеки от позитивных. Даже воздух в городе, казалось, стал гуще, каким-то липким, как перед грозой. Только гроза эта была не природная.

Дома я сел в кресло, сложил руки домиком перед лицом и уставился в одну точку перед собой. Так продолжаться больше не может. С этим нужно что-то делать.

Сколько себя помню, я всегда оберегал закон. Служил ему. Добивался справедливости в его рамках, даже когда это было сложно, даже когда система давала сбой. Но здесь… Этот город прогнил до основания. Коррупция пропитала всё, как плесень. И даже сам закон, который призван защищать людей, здесь работает против них.

Сначала школа. Теперь Самойлова. Дальше что? Ждать, пока они дойдут до моей матери? До Толика? До других детей в школе? Сидеть и терпеть, засунув голову в жопу, делая вид, что не вижу, как эта гниль расползается?

Мой взгляд упал на рюкзак в углу комнаты. Из открытого кармашка тускло блеснул металл трофейного пистолета.

На самом деле я знал ответ на свои вопросы. Знаю его уже давно. Как только вспомнил всю свою прошлую жизнь. С Лариным иначе бороться не получилось бы. Вот только становиться судьёй и палачом в одном лице… Это означало окончательно переступить черту. Ту самую, которую я раньше оберегал.

Что делать, когда по ту сторону черты собралась вся городская нечисть, а по эту — беззащитные люди?