Я не выдержал и хохотнул. Что-то Велиалу не везёт с местными женщинами, он постоянно умудряется на тех нарываться, от которых все просто воют. И если учитывать Кольцу и Гнедову, воют практически все слои местного общества.

— Я бы тоже посмеялся, если бы не знал, что, в конце концов, кто-то обязательно будет страдать, — пробурчал Мазгамон. — И, судя по весьма нездоровой тенденции, страдать буду я.

— Если напоминать ему об этом не будешь, то и не пострадаешь, — ответил я демону перекрёстка, расслышав его бубнёж, и практически сразу зашёл в огромный зал вслед за Малышевым.

Столы, за которыми расположились курсанты, потерялись в огромном помещении. По-моему, здесь кто-то основательно поработал с пространством, потому что снаружи здание Академии не производило впечатление огромного. Но если в классных комнатах хоть какая-то мера соблюдалась, то здесь этой меры попросту не было.

Пришли мы как раз вовремя. Как только мы расположились за столами по одному, и в зал вбежали ещё трое почти опоздавших курсантов, вошла комиссия преподавателей, и огромная двустворчатая дверь с оглушительным грохотом закрылась.

Защита практики в виде проверки полученных навыков началась сразу же. Курсантов вызывали по алфавиту. Навыки просили продемонстрировать самые разные. А учебные манекены выглядели до такой степени натурально, что мне на мгновение стало не по себе.

— Давыдов! — я с трудом оторвал взгляд от манекена, изображающего роды. Только бы меня не заставили ещё раз подобное пережить. Всё что угодно, только не это! Хотя Сильфия я тоже не готов в себе проносить ещё раз. Но этого вроде бы не должно было быть зафиксировано в истории моей стажировки. Вот только я же сам тогда промывал себе рану, поэтому, возможно, что-то и было отображено.

Стараясь выглядеть максимально невозмутимо, я подошёл к столу. Сидящий в центре командир госпиталя навёл небольшой приборчик на мой значок, и я вздрогнул, увидев, как тот на мгновение стал объёмным, вспыхнул ярким зелёным светом, и на экране прибора начали появляться непонятные символы. Получается, что каждая манипуляция была зашифрована, и если бы кто-то посторонний увидел эту информацию, то ни черта не понял бы без расшифровки.

Наставники что-то просматривали быстро, видимо, большинство кодов были им знакомы, но на некоторых моментах останавливали поток информации и искали соответствующие коды в специальном справочнике. Хм, я даже смог услышать перешёптывания по поводу инородного тела в уретре. Как они, интересно, смогли закодировать эту мерзость.

Наконец, поток иссяк, и командир Академии поднял глаза, оглядывая меня с ног до головы. После чего протянул руку и взял ведомость. Переглянувшись с остальными преподавателями, он поставил размашистую подпись и протянул бланк мне.

— Свободен, — коротко сказал Скворцов, сделал отметку в журнале и тихо обратился к сидящему рядом с ним Белову. — Следующего давай.

— А, — я попытался жестом указать на манекены, но на меня так посмотрели, что я быстренько заткнулся и сел на своё место.

Вокруг меня поднялся гул. Почти все курсанты, перегнувшись через столы, принялись обсуждать вполголоса меня, время от времени бросая в мою сторону заинтересованные взгляды.

— Тихо! — Белов хлопнул ладонью по столу, и сразу же воцарилась тишина. — Довлатов!

Мимо меня прошёл бледный как мел Мазгамон. Он очень не хотел возвращаться в Ад, но ему придётся это сделать, если сейчас не сможет защититься.

— Хм, — глубокомысленно произнёс Скворцов, разглядывая очень короткий перечень навыков Довлатова. — Ну, хорошо. Курсант Довлатов, продемонстрируйте нам сердечно-лёгочную реанимацию, — он махнул рукой, и вперёд выехал манекен для демонстрации навыков реанимации.

— Я знаю, как это делать! — Мазгамон так заорал, что Скворцов отпрянул и чуть не упал со стула, а Белов рефлекторно потянул руку к сабле.

Но Мазгамон их реакцию не видел, потому что ломанулся к манекену, опрокинув по дороге стул. Он упал на колени перед лежащим на полу телом, на мгновение закрыл глаза, видимо, вспоминая, что и в какой последовательности делал я, а потом принялся проводить реанимационные мероприятия. Особенно хорошо у него получалось искусственное дыхание делать. Грудь его пациента так вздымалась, словно он в лёгкие максимальный объём воздуха пытался вдохнуть.

— Так, хватит, — Скворцов расписался в ведомости и потянулся за журналом. Но Мазгамона было уже не остановить.

— Довлатов! — рявкнул Белов, и Мазгамон подскочил на месте, а Александр Васильевич тем временем продолжал более спокойно: — Достаточно. Забери свою ведомость и садись на место.

Мазгамон подбежал к нему, выхватил из рук заветный листок и сел на место. Ну что же, можно его только поздравить. За дальнейшей защитой я не следил. И так понятно, что валить курсантов на последнем курсе никто не собирался. Когда последний сел на своё место, Скворцов поднялся и обвёл нас внимательным взглядом.

— Поздравляю. Вы все прошли стажировку и чему-то научились, — при этом он задержал взгляд на мне, а затем продолжил: — А сейчас я хочу сообщить, что с этого года в нашей Академии будет преподаваться ещё один предмет. Новый, и в какой-то мере интересный и полезный. Это сексуальная патология, не включающая подраздел психиатрии — сексуальные девиации. И я хочу представить вам нашего преподавателя этой дисциплины. Он вольнонаёмный врач-сексопатолог.

Дверь распахнулась, и в зал вошёл молодой темноволосый мужчина. Подойдя к преподавательскому столу, он пожал Скворцову руку, а потом повернулся к нам и радостно произнёс:

— Велиалов Сергей Валентинович.

Его взгляд остановился на мне, а затем скользнул дальше на Мазгамона.

— Ой, мамочки, — услышал я у себя за спиной, по колебанию воздуха чувствуя, как Мазгамон попытался сползти под стол.

Мой взгляд встретился со взглядом Падшего, и он мне едва заметно подмигнул, широко улыбаясь при этом. М-да, похоже, это будет незабываемый учебный год.

К концу недели меня посетила навязчивая идея: я хотел убить Мазгамона. Не просто отправить его обратно в Ад, а уничтожить без права на перерождение. Чтобы даже память об этом демоне исчезла на веки вечные!

Более того, я подозреваю, что мысли об убийстве Николая Довлатова прочно поселились в головах у каждого курсанта нашего курса. И то, что Мазгамон был всё ещё жив, объяснялось только тем, что мы никак не могли выбрать метод его умерщвления, наиболее болезненный и жестокий.

Самое смешное, как шепнул мне Валерка Малышев перед отбоем, Довлатов всегда был таким оленем, но после стажировки просто сам себя превзошёл. Я только что-то промычал в ответ. Ну, не говорить же молодому князю, что Довлатов одержим демоном-неудачником, и оттого все его нелепые выходки стали гипертрофированными. А вообще, Мазгамон и Довлатов, похоже, нашли друг друга. Вместе они составили весьма органичный симбиоз, куда там с Юрчиком.

Началось всё с того, что нам весьма непрозрачно напомнили, что учимся мы всё-таки в военной Академии, и после выпуска станем военными врачами. Последний год обучения подразумевал некоторые послабления, но совсем уж расслабиться нам не давали. Так, например, после защиты стажировки мы все вышли на улицу, где нам вручили мётлы и отправили приводить плац в порядок.

— Я не понимаю, какого хрена мы должны здесь что-то мести, — раздался рядом со мной раздражённый голос. — Мы же врачи.

— Ты — не врач, — очень тихо, чтобы только он меня услышал, прошипел я. — Мети плац, придурок. Чем быстрее управимся, тем для нас всех будет лучше.

— Нет, ты мне объясни, — пробурчал Мазгамон, вставая рядом и опираясь на метлу.

— Мы военные медики, что тебе непонятно? Или ты не видел, как в легионах траву красят? — прошептал я, отодвигая его с дороги.

— Да плевать я хотел на легионеров, — возмутился Мазгамон. — Я не…

— Довлатов! — к нам подошёл Белов. — Почему стоим?

— А почему я должен…